С обезумевшими глазами, чувствуя ледяной ужас, колко скатившийся вдоль хребта, Андрей рваными перебежками бросился прочь из Мокошовой ломи.

Изможденный, истерзанный жутким видением, чувствуя себя по-настоящему заболевшим, он несколько часов лежал, будто в беспамятстве, в избе бабки Агафьи и не отвечал ни на один вопрос.

Перебыв кое-как длинную и холодную ночь, во время которой выли где-то невдалеке оборотни и не раз бились тяжелым крылом в окно мохнатые совы, студент заторопился домой. Сперва пешком до более заселенной деревни Вспольцево, оттуда на попутном грузовике до Ржева, а там — в Тверь.

— Ты, дружок молодшенькой, нониче и грибков не собрал толком, и беленьких на бечевке не насушил... И как-то енто все у тебе впопыхах да кубарем... Мне и шаберка-то моя Авдотья сумлевалась: чёй-то постоялец твой неприглядный какой стал вроде, да убегаеть рано... — сетовала бабка Агафья, глядя, как бледный и хмурый студент собирает свои пожитки в рюкзак.

Накануне ухода Андрей заглянул к бывшему бригадиру, начавшему уже копать картошку у себя на огороде. Игнат Игнатьич тоже задал Андрею несколько сочувственных вопросов по поводу неудачи в заготовке грибов. Спросил также о его плохом настроении, поинтересовался, не приболел ли часом молодой человек от ночной сырости. «Нет? — продолжал старик, щуря белесые узкие глаза. — А че ты смурой-то? Не стряслося ли с тобой какого расстройства в лесу? Не напугало ли зверье или что-нибудь страховитое непонятное?» Воспоминание сейчас же явилось и обожгло. И Андрей, сам не зная с чего, затрясся, схватившись в отчаянии за голову, и рассказал Игнату Игнатьичу и про обнаруженное в Моко-шовой ломи странное болото, и про зеленоглазую змею, и про мотоциклиста, и про страшную его гибель посреди цветущего луга из-за чар девки-болотницы...

Старик выслушал его с вниманием, покачал головой и сочувственно похлопал по спине.

— Бываить... То ись, конешна, я тебе верю, парень... Словам твоим верю, а было ли сказанное тобою по правде, допустить не могу. Небось нанюхался ты, шастая по болотищам, дурмяной травы, от которой ум мутится и видения всякие предстают... Баял ить тебе: не суйся в распроклятую Мокошову ломь, тьфу! Ядовитой испариной от ее ты и пропитался... Што же, пойду тебя проводить малость... Вона ты какой серый да квелый. Понесу твой рюкзачишко-то до дороги...

Андрей поначалу отказывался от помощи, но потом согласился, и они направились по тропинке к дороге, ведущей в деревню Вспольцево. Там можно было найти попутку.

Вышли (Андрей хотел проститься с бабкой Агафьей и ее соседкой Авдотьей, но они куда-то запропастились). Старик по пути все рассказывал про чудные случаи, происходившие в их краях в разные времена. Когда-то, мол, по старинным временам, увидал один царевич на озере купающуюся голую девку неописанной красоты — хотел к себе ее во дворец забрать. Кликнул товарищей, показывает, смеется, за косу золотистую ее держит. А товарищи как увидали, так и ахнули, побледнели, нахмурились да отвернулись. Смотрит царевич: вместо девки держит он за шею змею в медной чешуе с зелеными глазами. Плачет змея, но сделать богатырю ничего не может: у него образ чудотворный Егория, поражающего дракона копьем, на груди был. Так и отпустил он водяную змеищу-то свободно плыть в озеро.

Андрей хотел было записать легенду его в блокнот. Однако Игнат Игнатьич отговорил: «Ладно, так запомнишь, чего бумагу марать». Вспомнил еще одну историю, уж не столь давнюю, в годы войны с немцами. Как целый батальон немецких солдат с офицером взялся провести куда-то некий старичок-лесовичок. Ну, повел. Враги винтовку дулом ему в спину уперли. Сами с автоматами, с гранатами за ним. Партизан опасались. А старичок бредет-хромает, посошком березовым подпирается. Так под прицелом через лес путешествовал и ничего супротивного не совершал. Только солдаты, которые позади в колонне шли, помаленьку куда-то деваться стали. Тихо, без единого звука. Вот будто идет солдат в каске с автоматом, а глянешь: его уж нету, только дымок желтый в воздухе жидко повисел да рассеялся. И когда офицер ихний хотел приказать чего-то своим, а приказывать-то и некому. Закричал он в страхе, хотел пулю пустить в старичка-лесовичка, только вместо того лягушка сидит на листе болотной кувшинки и глазищи свои глупые на него пялит. Тут главный-то офицер взвыл не своим голосом и совсем окостенел. Ну, лягушка бултых под корягу — и ее как не бывало.

— А офицер немецкий куда делся? — спросил Андрей и вздрогнул почему-то.

— Кто ж его знаить... — округлив в задумчивости белесые свои глазки, произнес Игнат Игнатьич и пошмыгал востреньким носом. — Кругом лес, болотища непролазные, трясина да дебри... Куцы делся? Поди теперь вспомни... А ты, Андрюха, про те потешные картинки, которы тебе с дурмана привиделись в Мокошовой ломи, позабудь. Ето одно болезное чарование от плохого воздуха, ядом пропаренного... Не сказывай никому. Подумают люди, ровно ты того... с ума съехал... Не станешь сказывать?

— Не стану. Честно, — твердо сказал Андрей, выходя на проселочную дорогу.

— Ну и добро, и правильно, — напутствовал его Игнат Игнатьич. — Ступай себе прямо во Вспольцево, а я к нашим бабкам ворочусь.

Прошагав метров двести, Андрей с чего-то вздумал и глянул назад, будто надеясь увидеть еще бывшего бригадира льноводческой бригады. Глянул и остолбенел...

С краю тропинки, у косматой кривой ели, поседевшей от лишайников и чешуйчатой плесени, стоял тот подземный мужик с гривой, сохачьими рогами, взлохмаченной мусорной бородищей и в истлевшем рубище, свисавшем клочьями до земли...

У Андрея помутилось в глазах. Закрыл он лицо ладонью и держал ее так не меньше пяти минут. Когда же ладонь убрал и воззрился в ужасе, то только моргал долго. Росла у тропинки по-прежнему кривая ель с лишайниками и корявыми неохватными лапами. Но никого возле нее больше не оказалось.

Через часок Игнатий Игнатьич Бабилов деловитым шагом зашел в свой двор с поленницей у разбитого забора. Сел на скамеечку, призадумался. Тут вбежала к нему прямиком в калитку кругломордая усатая выдра, шлепая когтистыми лапами и с хрустом доедая жирную крысу. За нею шмыгнула снулая лиса с усохшим хвостом. Она жадно облизывалась длинным красным языком.