А в эту минуту по улице к месту происшествия, с трудом перебирая больными ногами, уже торопились все деревенские обитатели — несколько древних старух да пара дедов, которых каким-то чудом еще не скосил рак легких, верный спутник плохого алкоголя и курева без меры. Все остальное местное мужское население полегло от него прямо-таки строем — недотянув до пенсии кто год, а кто и два. Собаки по-прежнему держались на расстоянии.

Некоторое время Ерохин стоял у порога, привыкая к темноте, потом, оглядевшись, нашел выключатель, щелкнул — под потолком тускло загорелась грязная лампа. Заволновались, закудахтали куры. Корова жевала сено. В небольшом закутке рядом с ней насторожился теленок. С другой стороны за металлической решеткой квартировала огромная чушка. Глядя на Ерохина немигающими маленькими глазками в опушке рыжих ресниц, она хрюкала, тыкалась мордой в щели между прутьями, требуя кормежки — без злобы и чрезмерной суеты. И только теперь Ерохин заметил то, ради чего приехал, — в углу свинячьего загона висел удавленник, седоватый мужчина средних лет и средней комплекции, в рабочей одежде. Свинья уже сняла калошу с его левой ноги, и теперь, хорошо пожеванная, она валялась у небольшого корыта с засохшими по стенкам картофельными ошметками.

Ерохин открыл загон, шлепками выгнал чушку, осмотрел труп, достал фонарик, с его помощью тщательно изучил место происшествия — тряпки, мелочи... Потом вышел во двор, снял с забора полиэтиленовую пленку, которой, видимо, накрывали парники, а теперь вывесили просушить — на зиму.

Ерохин сложил пленку в три слоя. Вернувшись в сарай, постелил ее на дощатый пол, достал из кармана нож. Придерживая тело покойника, перерезал веревку и уложил тело на пленку. Взявшись за край пленки, Ерохин легко вытянул тело во двор, на подмерзшую землю. А чушка сама поспешила в сарай — слишком холодно и неуютно было снаружи.

В пустом дворе Ерохин присел у тела покойного, осмотрел его, ощупал карманы. Исследовал обнаруженные на руках небольшие ссадины. Из-за забора медленно всплыли испуганные и любопытные лица старух и дедов. Ерохин расстегнул рубашку висельника, разглядел гематому на его груди, обернулся на окна дома.

Бабка отпрянула от окна, мелко перекрестилась, ушла в другую комнату, где на кровати распласталась женщина тридцати лет — Зоя, новоиспеченная вдова. Она беззвучно плакала. На ее симпатичном лице — на щеке под левым глазом — краснела заметная ссадина. Бессильные руки лежали вдоль тела. Рядом на столике матово поблескивали медицинские склянки, стакан с водой.

Бабка склонилась к Зое и зашептала:

— Снял он его, снял. Слышишь? Снял. Во двор вынес.

Зоя осталась безучастной — в ступоре. Бабка засуетилась, снова вернулась к окну.

Ерохин завернул тело в пленку, обвязал веревками, глянул на стариков за забором, те не успели спрятаться, так и застыли с искаженными ужасом лицами.

Это была одна из тех мух, что уже залегли в зимнюю спячку. Но вот в доме в первый раз по-настоящему жарко протопили русскую печь, и анабиоз как рукой сняло. Теперь бедная муха заведенной нежитью кружила под люстрой и, видимо, сильно мучилась головной болью — обычное дело, если не вовремя разбудили и она просто перестала понимать, что теперь происходит в мире — резвится ласковый май или зябко поеживается поздний октябрь. Дамире очень хотелось прихлопнуть надоедливую муху, но ей это было не по силам — на инвалидном кресле не подпрыгнешь. Хорошо бы попросить Леньку, но еще не улеглись страсти после недавнего спора. Не то чтобы Ленька был особенно вредным пацаном, но в свои восемь лет он категорически отказывался слушаться тринадцатилетнюю сводную сестру и на всякую просьбу Дамиры сначала отвечал неизменным «нет», а только потом задумывался, о чем это, собственно, его попросили.

На коленях у Дамиры лежал фотоальбом. Она листала страницы, рассматривала снимки, тайком плакала. У нее за спиной, развалясь на русской печи, покачивал ногой Ленька Ерохин. Ленька учил стихотворение. Дамира невольно слушала, как он бубнит дремотным голосом:

— Небо кроет мглою... м-мглою... Буря мглою кроет небо...

Дамира смотрела фотографии, которые хранили память о том, что когда-то у нее, у Леньки, у папы Гриши и у мамы Гали была совсем другая жизнь. Она уже стала забывать своих родителей. Ее родной отец, бравый молодой мужчина, был другом и сослуживцем Ерохина. Вот они оба — в военной форме с оружием под знойным солнцем. А вот семейный праздник в таджикской деревне — пестрые халаты, бабушки, дедушки, многочисленные дядьки, тетки, двоюродные и троюродные сестры. Тогда было очень шумно, и запахи были очень острыми. Как это не похоже на их теперешнее существование.

Ленька завозился на печи, меняя положение — чтобы не поджариться.

— Буря мглою небо кроет, вихри снежные вертя, то, как зверь, она застонет, то... завоет, как дитя...

Дамира утерла нос, слезы и, стараясь не выдать свое состояние голосом, поправила сводного брата:

— Ленька, ты все переврал.

— Что я переврал? — тут же огрызнулся Ленька.

— То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя, — поправила его Дамира.

Ленька взял книгу, раскрыл, посмотрел, хмыкнул:

— Подумаешь, какая разница?!

Дамира обернулась к нему с иронией в глазах:

— Ленька, ты зря конфеты под подушкой спрятал: печка же горячая, они растают.

Ленька замер на секунду, резко перевернулся, сунул руку под подушку и вытащил размякшие, потекшие конфеты в липких фантиках, от досады плюнул.

Ерохин прошел от сарая в огород, глядя под ноги, медленно двинулся по тропинке среди перекопанных грядок. В окне Зоиного дома замелькало лицо соседской бабки. Она пряталась, снова появлялась, напряженными, испуганными глазами следила за капитаном. Через заднюю калитку Ерохин выбрался за пределы огорода, осмотрел распаханную картофельную делянку, что-то заметил, направился к крайней борозде, присел. На сдобренной торфом черной земле четко отпечаталась, судя по рисунку, подошва обычного армейского ботинка. Ерохин достал из кармана маленькую рулетку, снял размеры отпечатка, ощупал его пальцами — след был достаточно свежий, не успевший замерзнуть. Ерохин встал и пошел вдоль межи, по которой, видимо, и уходил от дома обладатель ботинок, но никаких других явных улик Ерохин не обнаружил. Остановившись у кромки, за которой начиналась небольшая луговина с пожухлой травой, Ерохин посмотрел в темнеющую глубину леса, прислушался. Только ветер шумел в деревьях. Прильнув к стеклу, из дома за Ерохиным страшными глазами наблюдала бабка.

На разделочную доску упал большой кусок свежего мяса. Жена Ерохина, Галя, принялась этот кусок разделывать. При готовке ужина ей охотно помогала Дамира — шинковала лук и плакала. Из соседней комнаты доносилось Ленькино бормотание:

— Буря мглою небо кроет...

Галя перестала резать мясо, вдруг посмотрела на девочку:

— Слушай, Дамира, а почему гуляш? Давай приготовим беляши!

Дамира с энтузиазмом утерла слезы:

— Беляши?!

— Конечно! Когда мы в последний раз готовили беляши?