Примерно так размышлял Бадриддин, привычно меряя шагами свою часть периметра. Где-то на окраине кишлака выли собаки и певуче скрипела арба. «Да, надо себя зарекомендовать!» Бадриддин плохо говорил по-русски, но иногда ему встречались слова, которые он стремился тут же запомнить — казалось, что они, как сказочный «сим-сим», могут открыть ему ворота в какое-то новое, несравнимо лучшее будущее. В последний месяц он все время репетировал фразу, которую случайно подслушал на рынке, стоя рядом с российскими пограничниками: «Надо себя зарекомендовать!»

На углу Бадриддин встретился с Идрисом. Идрис охранял заднюю часть периметра, и его положение было еще хуже — приходилось двигаться вдоль густых деревьев джиды и зарослей шиповника, и если бы кто-то решил напасть на резиденцию Сухроба Джурабекова, то наверняка выбрал бы это место, а значит, Идриса убили бы первым. И автомат у Идриса был старее и хуже, чем автомат Бадриддина. Когда в последний раз тренировались стрелять, у Идриса были большие проблемы — оружие постоянно ломалось, в общем, одна видимость, а не автомат. Так что от желанных поездок в город Екатеринбург Идрис был на целых два шага дальше.

При таких встречах на углах периметра Идрис и Бадриддин давно не смотрели друг другу в глаза. За ночь они встречались полсотни раз и испытывали глубокую взаимную неприязнь. Вот и сейчас, примерно через десять минут после этой встречи, им предстояло новое свидание у противоположного угла — короче, соскучиться не успеешь.

Бадриддину нестерпимо хотелось спать — как всегда в эти предрассветные минуты. На востоке уже обозначилась кромка гор. По своему обыкновению, Бадриддин решил спуститься к арыку, чтобы умыть лицо, — всего-то десять метров от стены. Тихо журчала вода. «Да, — негромко по-русски произнес Бадриддин, сидя на корточках и со сладостной улыбкой глядя на светлеющее небо, — надо себя зарекомендовать».

Эти слова и стали последними в его жизни. И в этом была какая-то особая горечь двадцатидвухлетней судьбы, потому как в желании себя зарекомендовать, конечно же, легко угадывались серьезные планы, — они, словно молодые побеги весеннего персика, веселыми стрелками стремились туда, где в перспективе пока смутно, но все же доступно для зоркого глаза виднелись высотные дома, шумные улицы, обильные застолья и белые женщины. Но эти веселые персиковые линии пресекла, просто грубо перерезала бесшумная пуля — она снесла Бадриддину полголовы и опрокинула его в арык. Эти полголовы и были как раз тем самым местом, где зарождались и цвели мечты.

А вот Идрис, несмотря на все предположения Бадриддина, умер только вторым и таким образом взял у своего заклятого напарника хоть какой-то реванш — прожил дольше на целых полторы минуты. Пуля бросила Идриса к стене дувала еще за тридцать метров до зарослей шиповника и густой джиды, бесполезный автомат лязгнул о массивные камни. Идрис тоже что-то прошептал, что-то менее претенциозное в отличие от Бадриддина, но его последние слова остались неразборчивыми. Да никто и не пытался их услышать. Мимо мелькнула тень, она взлетела на стену, исчезла на той стороне...

Биологические часы внутри Ерохина — механизм, отлаженный за годы тренировок и боев, — отсчитывал время, которое он отпустил себе на проведение операции...

Пятая секунда после того, как со стены дувала спрыгнул во двор, — выстрел: «Додохон, ты не только медленно ходил, ты вообще медленно двигался, медленно соображал — а это вещь непростительная при той службе, которую тебе доверили». Двадцать вторая секунда — выстрел: Идрис только и успел повести в сторону Ерохина своим дремотным с поволокой взглядом. Вот, собственно, и все, что было нужно на этом этапе.

В черном камуфляже, с маской на лице и с винторезом в руках, бесшумно расстреляв беспечных сторожей, Ерохин скользнул в подпол, под спящим домом добрался до того угла, где находилась спальня Джурабекова, — второй этап, — и заложил брикеты пластида, почти на семь килограммов, — минута сорок две секунды. А спустя еще восемь минут Ерохин перевел дух, уже укрывшись у подножья горы, которая так резко и так долго тянулась вверх, что тень от нее до самого полудня целиком укрывала кишлак. Отсюда Ерохин хорошо видел все селение и посреди него — за высокими каменными стенами — особняк, похожий на замок.

Светало. Лениво лаяли собаки, певуче скрипела арба — ослику не спалось. Непонятно, почему его не выпрягли на ночь. В сотне метров слева бурчала, катала камушки небольшая, но резвая горная речка. Ерохин достал радиопередатчик, взглянул на часы, потом на резиденцию Джурабекова: «Умереть во сне — пожалуй, слишком легкий финал для такого подонка...»

Еще секунда — и мощный взрыв сотряс воздух, полыхнул огнем, вывернул потроха резиденции, и они, словно пиво над краями кружки, вспенились пылью и дымом над высокими стенами; эта пена сначала зависла, а потом потекла наружу — по всему периметру, который так не любили охранять Бадриддин с Идрисом. На этом закончился третий этап, а вместе с ним завершилась и вся операция. Осталось только исчезнуть.