– А что так вдруг? – все же не смог не сморщиться Халаимов. – Мне кажется, что ты уже давно прекрасно обходишься и без моей чувственности. Зачем понадобился крем?

– Затем! Надоело мне все, Володя! Это телевидение… это такая клоака… ты не представляешь…

– Это я-то не представляю? – усмехнулся бывший кавээнщик Халаимов, вся молодость которого прошла под прицелом телекамер.

– Хочешь, я все брошу? Начнем новую жизнь… Маняшку домой заберем… – с жаром проговорила Инга, целуя мужа в мускулистое плечо.

– Так она сюда и поедет, держи карман шире! Вспомни, в прошлом году она даже не согласилась приехать к нам на Новый год! У нее там своя жизнь.

– Ну и ладно, пусть живет своей. А у нас будет жизнь своя. Мы столько упустили, Володечка! Тебе не кажется?

– Возможно. Только… – Халаимов замолчал, будто бы занятый одеванием.

– Что? – испугалась Инга. – Что «только»? Договаривай, Володечка! Я… я опоздала?

Владимир Викторович посмотрел на жену, по-прежнему имеющую тело подростка и крупную голову, будто приставленную к нему от другой женщины. Сейчас, без макияжа, лицо Инги более чем когда-нибудь походило на лошадиное – крупными зубами, удлиненным носом и пухлыми влажными губами.

Халаимов пожал плечами, неловко тряхнул брюками, и на голые колени Инги выпал синий бархатный футляр, из которого серебристой змейкой выскользнул браслет.

Инга вздрогнула. Она сердцем поняла, что это подарок не ей, и двумя пальцами передала мужу сначала браслет, а потом узкую синюю коробочку. Халаимов не знал, что ему лучше сделать: спрятать футляр обратно в карман или подарить браслет жене, раз уж так вышло. Поколебавшись, он спросил жену:

– Нравится?

Она подняла к мужу такое несчастное лицо, что ему сделалось не по себе.

– Знаешь, Володечка, – совершенно новым, потухшим голосом сказала Инга, – мне кажется, что я сейчас отдала бы жизнь за то, чтобы эта вещица предназначалась мне. Но она ведь не мне…

Халаимов и хотел бы ее разуверить, но не смог.

Марьяна Валерьевна Терехова купила себе уже три накладки, и прическа ее выглядела гораздо лучше прежнего. Ее ухищрений, похоже, никто особенно не заметил, потому что преображения других женщин налоговой инспекции были куда кардинальнее. Мать троих детей Тамара Ивановна Михайлова наконец остригла свою львиную гриву и даже сделала маникюр на толстых пальцах. Эльмира меняла один шикарный костюм за другим, и каждый был еще более вызывающим и сексапильным, чем предыдущий. Когда она явилась в отдел в коротком джемперке, который недвусмысленно обнажал смуглый живот при каждом поднятии рук, Марьяна посчитала, что в качестве руководителя имеет полное право сделать ей замечание.

– Ты не на молодежной дискотеке, Эльмира! – строго сказала она подчиненной, когда ее взгляд в очередной раз уперся в красиво обнажившийся живот.

– Моя одежда абсолютно не мешает трудовому процессу, – весело отозвалась Эльмира.

– Но у нас же в инспекции полно налогоплательщиков!

– Это на втором этаже, где ИНН получают, их полно, а у нас так себе… среднее количество. И потом, мне кажется, что любому налогоплательщику приятно посмотреть на красиво одетую женщину.

– Но у нас же не казино и не стриптиз-бар! – продолжала возмущаться Марьяна. – У нас даже… форма специальная есть!

– Вот вы ее и наденьте! – посоветовала начальнице Эльмира.

Сотрудникам налоговой инспекции, как солдатам, действительно выдавали полное обмундирование: верхнюю одежду, обувь на все сезоны и костюмы, состоящие из синей юбки в складку и белого пиджака. Практически никто из женщин обмундирование не носил, но все всегда его получали, чтобы продать или подарить каким-нибудь малоимущим родственникам и знакомым. Лишь Тамара Ивановна летом иногда носила белый пиджак. Все остальное было такого отжившего фасона, что даже она обмундированием не соблазнялась.

С приходом в инспекцию Халаимова приоделись не только женщины отдела учета отчетности и анализа, но и все остальные. Стильная начальница отдела информационных технологий Жанна Леонидовна Прохорова сменила черный цвет одежды на интенсивный красный и вместо крупной, геометрической формы бижутерии увесилась золотом и платиной. На Анютку вообще стало невозможно смотреть без содрогания, потому что ее грудь третьего номера натуральным образом вываливалась из бюстье без верхних половинок, а юбки превратились в нечто вроде набедренных повязок.

Халаимов с трудом сдерживал улыбку, когда секретарша наклонялась к нему, подавая кофе, которого он никогда не просил. Он имел счастье рассмотреть все белье, которое имела в наличии девушка, и в общем-то даже жалел ее. Она ведь не могла и предположить, что ее формы и классические цвета куклы Барби не производят на него никакого впечатления. Ему все время хотелось посоветовать ей застегнуть блузку и одернуть задравшуюся юбчонку. От удушающего же запаха духов Анюты у Халаимова болела голова.