…а ты… самолюб… в книжку уткнулся… самому тепло – и гори оно всё синим пламенем… так?.. Наверное, это был голос совести.

Иван живо представил себя на месте неизвестного мужичка, прорвавшегося сквозь завывания и завихрения метели, добравшегося чудом и кружными путями до дома и обнаружившего в родных стенах незваного гостя, взгромоздившегося с ногами на его табуретку, читающего без спроса взятую книгу, не взирая на бородатый иней по углам и свисающие с подоконника сосульки… Он бы на месте мужичка как минимум обиделся. Как максимум – сказал бы что-нибудь колкое и язвительное. Если бы смог придумать. Но он бы постарался. Хотя… С другой стороны… Чего тут еще придумывать?

И царевич решительно встал, нежно закрыл том, подошел к плите, опустился на колени и осторожно, как в пресловутые сени с оккупировавшим их приблудным роем, заглянул в приоткрытую дверцу.

Как он и ожидал, впрочем, внутренности маленькой печки ничем не отличались от внутренностей дома: там было темно до черноты, пусто и холодно.

Самому Иванушке печи топить никогда не приходилось, но теоретическое представление об этом несложном занятии у него имелось. Не так давно, когда они с Агафоном вернулись из Лукоморска к бабушке Серафимы, он мельком видел, когда подметал в сенях пол, как в пылающий желто-оранжевым пламенем огромный зев лукоморской печи специалист по волшебным наукам уверенно бросал толстые поленья и тонкие чурбаки, а почти прозрачный горячий дым горным потоком, презревшим гравитацию, радостно уносил оранжевые искры в трубу.

Воображение его тут же дорисовало недостающий элемент: аппетитно булькающий на шестке чумазый чугунок с похлебкой, сковородку со шкворчащим мясом, горшочек истекающей маслом каши, источающий неземные ароматы румяный каравай…

Иван сглотнул голодную слюну, сурово выбросил из мысленной картины некстати прокравшийся туда ужин мечты, и сосредоточился на процессе. Да, как он и думал, все предельно просто. Огонь и дрова. Огонь… Взгляд его, будто сам собой, остановился на кресале, лежащем на плите. …и дрова.

Целенаправленно не думая о том, каким образом и ценой достанется ему этот десяток деревяшек, лукоморец поднял воротник рубахи и твердой походкой направился в сени.

Сырой насквозь полушубок и шапка ему под стать были сняты с гвоздей и напялены в мгновение ока почти без вздоха и оха.

Щелкнула задвижка, распахнулась дверь – и в сени тут же ворвались ночь и зима, завывая и заметая сугробами пол и Ивановы сапоги. Но царевича, нацеленного на доброе дело, словно ядро с лазерным наведением, таким пустяком с верного пути было не сбить. И, прикрывшись левой рукой от миллионов крошечных ледяных метеоритов, азартно хлещущих по лицу и не отнимая правой руки от шершавых боков избы, он двинулся, шаг за шагом, по стеночке, куда и глаза его не глядели.

Бревно… Бревно… Бревно… Сруб… Поворот… Бревно… Бревно… Бревно… Бревно… Доска. Поворот. Доска… Доска… Доска… Снова доска… Бревно… Ой, кончилось… Кругляш… Сруб?.. Еще кругляш… И еще… Дрова!!!

Уткнувшись носом в стену из щетинистых спилов разного диаметра, Иванушка вытянул обе руки и стал ощупывать возникшую перед ним так кстати поленницу, неуловимо пахнущую сыростью, снегом и давно распиленным деревом.

Направо и налево, насколько хватало рук, простирался один и тот же тактильный пейзаж: тюльки, тюльки, тюльки и снова тюльки… Тюльки побольше, тюльки поменьше, тюльки средних размеров, тюльки плотно прильнувшие друг к другу под укрывшим их снегом… Не вытащишь.

Тогда он привстал на цыпочки и взялся нащупывать мокрыми, медленно коченеющими пальцами верхний край великой дровяной стены.

Усилия его были скоро вознаграждены свалившимся едва не на голову чурбаком.

Обрадованный успехом, лукоморец наступил на падшую тюльку, вытянулся и еще энергичней зашарил по невидимому верху поленницы, цепляя наугад чурбаки и скидывая их вниз. Бух. Бух. Бум. Ой!.. Бац. Бам. Ай!.. Хватит. Восемь штук, остановился Иванушка и задумался. Интересно, восемью чурками печь протопить можно?

Впрочем, этот вопрос перешел в разряд академических приблизительно через полминуты, когда царевич опытным путем обнаружил, что на сгиб одной его руки умещаются только четыре из них. Конечно, для увеличения грузоподъемности можно было задействовать и руку вторую, но рисковать оторваться от путеводного забора и заблудиться во дворе или, что еще хуже, невзначай снова оказаться на улице или в лесу, он не стал. Четыре так четыре. Если что – схожу снова.

И, не прошло и пяти минут, как, проделав полный трудностей, ветра и мокрых сугробов обратный путь, Иван оказался в наполовину заметенных снегом сенях.

Ну, после такого похода дальше всё покажется простым и предельно неинтересным, с облегчением вдохнул и выдохнул царевич без риска захлебнуться пургой, и занялся протопкой маленькой печки.

Втиснув кое-как все четыре чурки в узкую дверцу плиты, Иванушка опустился перед ней на колени и ловко выколотил из кресала целый фейерверк ярких и сочных искр. Несколько из них – скорее, по теории вероятности, чем по какой-либо иной причине – даже попали на колючие кругляши в проеме дверки. Но, падая на волглые тюльки, искорки, вопреки всем представлениям и ожиданиям, моментально гасли и пропадали без следа. …растопка!.. …береста, щепки, ветки!.. Растопка?.. Береста?.. …береста на растопку!!!.. Ах, береста…