И потому, когда чужие руки потянулись мне за спину, я дернула за рукоятку, торчащую из чужой кобуры, вырвала пистолет и нажала на курок. Полдесятка стволов рявкнули разом, но навстречу слепым глазкам пуль полетели детские слезы. Эхо плача детей всего мира, слабые отзвуки чужого горя и обиды, сила чувств маленькой женщины, обреченной до конца жизни нести на плечах тяжкий груз, но главное — слезы неродившегося ребенка, просящего за свою мать. Эхо, сплавленное воедино изумрудным, отмытым этими слезами пламенем случайного прохожего — меня, пламенем, никогда еще не бывшим столь чистым и никогда не горевшим так ярко, совершая невозможное…

Риатин вспыхнул и осыпался бурой пылью. Пули ушли в потолок, сметенные одним силовым ударом, за ними полетели винтовки. На кончиках пальцев заплясали холодные зеленые язычки безграничной власти… А в горле заклокотала кровь. Это пламя… такое высокое, такое ослепительно чистое, должно быть, уже начало выжигать что-то внутри… Но… не важно. Чтобы выжить, нужны еще силы, нужно еще… даже если уже нельзя.

Меня же попросили…

Я сплюнула красный сгусток и решительно подняла руки, горящие призрачным огнем. Испуганно пискнула Марлен, не заставив меня даже обернуться. До тех пор, пока мгновением позже штурмовики не начали оседать на пол.

С маленькими дырочками во лбу. Сначала упали те, кто стоял возле нас, потом — прочие, почти успевшие схватиться за отброшенное мной оружие. А потом упала я, отшвырнутая в сторону, как сухой листок. И пламя опало, задохнувшись, будто накрытое толстым одеялом.

Теперь, когда на руках не было риатина, мне не понадобилось даже оборачиваться. И смотреть на того, кто схватил меня за запястья как клещами, тоже не было нужды. Где-то у меня за спиной вскрикнула и провалилась в глубокий обморок Марлен, но сейчас это уже было не важно.

Меня трясут так, будто хотят вытрясти душу, приговаривая:

— Дура безмозглая! Додумалась! На тот свет захотелось поэффектнее?! Тебе же нельзя, будто не знаешь!..

Задираю голову высоко-высоко и безлико роняю:

— А вдруг…

— А вдруг?! — зловещее шипение выдавливает на лице презрительную гримасу. Огромная темная фигура, нависшая надо мной, вдруг надламливается и падает на колени совсем рядом. Поднимает мои сжатые кисти и трясет ими у меня перед глазами: — С каких это пор леди стала великой альтруисткой?! Решила попробовать в кои-то веки?… А теперь смотри, чего стоит любовь к ближнему!

Я смотрела. Смотрела на расслоившиеся ногти, почерневшую, растрескавшуюся, всю в бурых прогоревших чешуйках кожу, на негнущиеся, застывшие в судороге пальцы. Больно не было, было горько. Теперь еще и руки. Скоро от меня не останется ни-че-го. Только мозг в недействующем теле.

В глазах защипало. Я до боли сжала зубы, но соленые капли все-таки появились, и теперь, сверкая, бегут по холодным щекам. Все быстрее и быстрее, пока не превращаются в целый водопад. И льдисто-голубые глаза снова, как и почти сезон назад, смотрят на меня с почти физически ощущаемой растерянностью.

Но логика в конце концов побеждает — он чуть подается вперед и сгребает меня в охапку. Сознание заливает искусственно созданным спокойствием, и я продолжаю реветь только по необъяснимой инерции женского сознания. Эрик со стоном оседает вместе со мной на пол. Гладит по встрепанным волосам и, кажется, что-то шепчет. А я верчу головой и, кажется, плачу еще громче.

Так мы и сидели, на холодном полу, он — растерянно прижимая меня к себе, я — уткнувшись носом в ближайшую опору, которой оказалась его плечо.

Когда рыдания сменились судорожными всхлипываниями, я наконец обратила внимание на окружающий мир. И на то, что Марлен слишком долго лежит в обмороке, о чем я и сказала вслух.

Эрик ссадил меня на пол и опустился возле девушки на корточки.

— Она просто спит. Нервы, — констатировал он, поднимаясь. — Наверное, это заразно.

— Тебе-то какое дело? — сварливо бросила я, борясь со всхлипами. — Уже приравниваешь меня к своей частной собственности?

— Почти.

— Неужели? Настолько «почти», что следишь за мной? Кстати, как ты здесь вообще оказался? — задала я наконец вопрос, который, по логике, должен был быть первым. — За нами не было слежки.

— «За вами» был я. На большом корабле можно спрятать два десятка шпионов, не говоря уже об одном маленьком духе Филина, — он криво улыбнулся. Я задохнулась. Ну, теперь понятно, кто кого когда просил. Ну, мудрейший Санх…

— Ты был здесь… Все время? Но сканирующая система корабля…

— Если бы я не умел договариваться с кораблями, меня бы уже давно не было на этом свете.

— Тогда мог бы объявиться и пораньше!

— Значит, против моего присутствия ты уже ничего не имеешь? — в светлых глазах заплясали веселые искорки. — Из той груды металлолома, в который превратилась техническая палуба, теоретически нельзя было «объявиться» совсем, — он замолчал. А потом вдруг заговорил, сменив тему и тон. Усталый. — Зачем ты соврала? Меня проверяла?