— Восстановительная терапия из кого угодно вытянет душу — по себе знаю, можешь не отнекиваться. Особенно при таких тяжелых травмах.

— Алан, я действительно не устала. Сейчас с этим гораздо проще, на самом деле.

— Тогда сдаюсь, — Алан с улыбкой поднял руки вверх. — Тебя не переспоришь.

— А надо? — я улыбнулась в ответ и поманила его пальчиком.

— Нет, — он послушно наклонился.

Затянувшуюся паузу в разговоре, но не в действиях прервал звонок в дверь. В палату влетел робот-рассыльный, гнусаво буркнул «Процедуры через десять минут» и дал задний ход.

— Тогда я зайду вечером, — Алан встал. — После первой вахты, как тебе?

— Более чем. Только учти, — я сделала «страшные глаза», — если опять явишься без свежих сплетен, не пущу на порог. Кстати, ты так и не рассказал, как мой блок пережил проверку. Обещал, между прочим, еще неделю назад!

— Тебе же говорили, что все… что ревизия благополучно вас миновала, — он помолчал и новым, каким-то странным тоном продолжил: — Я расскажу подробности. Завтра. Или приведу Селена. Думаю, он расскажет лучше меня.

Алан коротко поклонился и вышел. Я осталась сидеть на кровати со смутным ощущением тревоги. Хотя, нет. Он же сказал, что все в порядке.

— Я же говорил, Шалли. Стоит вернуться домой… — насмешливый голос с соланским «эхом» раздался где-то над головой. Эрик, к сожалению, тоже повадился проверять состояние моего драгоценного здоровья.

— Вуайерист хренов, — буркнула я в потолок.

— Набирайся сил, солнце мое. Пригодится, — отозвался потолок. — Вдруг захочется еще кого-нибудь убить?

Если только тебя, дух ты мой недоупокоенный.

Я пристрелю эту тварь! Удавлю собственными руками!..

И не буду говорить, что не могу в это поверить. Думать надо было! Головой, Бездна меня подери, а не задницей! Что я — не знала, с кем имею дело?

Сама виновата. От начала до конца.

— Ну как? Нравится расклад? — Эрик скрестил руки на груди и хищно ухмыльнулся. — Я же говорил — зря едешь.

— Я допустила.

— Допустила, — индифферентно проронил он, присев на край стола и с интересом наклонившись над считывателями с документацией. — К слову сказать, это не так уж сложно сделать, находясь на другом конце Ветки.

— Руки убери от документов, — я спихнула его со стола. — И сам уберись куда-нибудь. Хочешь, чтобы вдобавок к моей бледной физиономии увидели и твою? В конце концов, это не моя спальня, здесь шатается куча народу!

— Желание леди — закон, — Эрик насмешливо прищурился. Миг — и он уже за моей спиной, положил руки на спинку моего кресла, чуть наклонился и шепчет: — Неужели вы хотели бы, чтобы и в вашей спальне его было не меньше?… Только честно?…

Он ушел. Я уже научилась ловить ту тонкую грань между пространством, в котором он есть, и пространством пустым. Между приходом и уходом. Между резкими, дергаными и непонятными сменами его настроения. Научилась звать, а лучше того — прогонять его, когда становилось уж совсем невмоготу. Это оказалось просто — достаточно было просто привести внятную аргументацию. Иногда было достаточно простого «Я устала»…

А иногда он сидел со мной ночь напролет и слушал жалобы на жизнь. Причины этого небывалого сострадания понимались мной с трудом, ибо мне было плохо, совсем плохо, а думать не хотелось вовсе. В кои-то веки я позволила себе эту слабость, руководствуясь фатализмом существа, знающего, что лишнее дрыганье конечностями ничего не изменит перед заведомо сильнейшим противником. На данный момент сильнейшим, отметим в скобках. Ибо он был вполне здоров и мог себе позволить быть великодушным. Впрочем, моя безобидная болтовня никого не могла обмануть. Все, или почти все из сказанного ему было известно. Но как упоительно сладостен был процесс!.. И как легко становилось душе только от того, что проблема была пусть не решена, но обсуждаема и разделена с кем-то. С гнездом. Со стаей. На худой конец — с одним-единственным…кем-то. Пусть этот кто-то не совсем нормален, совсем не красив и питает ко мне чувства, далекие от дружеских. Просто-таки вся полнота ощущений, что перед тобой незабвенный Филин. Сидит и смотрит на тебя огромными печальными глазами, или (что чаще) дремлет на жестком больничном стуле, скрестив руки на груди, и, не закрывая до конца глаз, делает вид, что все слышит. И я делаю вид, что верю.

Я доказала, что можно жить на сублимации Сети. А вот на сублимации разделения долго прожить не смогла, как оказалось. Понадобилось живое, настоящее.

Чтобы выяснить это, у меня было много времени — медблок высосал из меня все моральные силы, в отличие от физических. А Эрик… казалось, он всегда был где-то за дверью, только протяни руку, — и этот призрак материализуется у твоей кровати. Но чаще не требовалось и протягивать руки — он приходил, даже когда ко мне еще запрещали пускать кого бы то ни было.

По сравнению с тем, что на меня свалилось сейчас, я еще буду вспоминать медблок как рай на земле.

Пальцы сжимали виски в тщетной надежде, что такая малость поможет найти выход из западни.

Моя подруга отняла у меня то единственное, чем я еще дорожу в этой конторе — мой блок. Занавес. Она дала официальный ход тем подтасованным бумажкам, которые мы с ней подписали, и теперь моего блока не существует в природе. Есть блок Рилы. Такие вот дела… да… Ее блок дышал на ладан, раздираемый интригами и взаимными обидами, что ни в коей мере не способствовало продуктивной работе, а следовательно — и росту ее карьеры. А она честолюбива. И жадна, не так чтобы слишком, и не так, чтобы сознательно, но…