Сухтелен и Генс склонны были видеть в этом происшествии английские происки. Решено было, что Генс лично отправится в степь для расследования всех обстоятельств дела в сопровождении Виткевича.

Собрав старейшин обоих родов, Генс заставил их примириться и дать клятву, что они прекратят междоусобицу. Похищенные лошади были возвращены владельцам, и большой праздничный той заключил процедуру примирения.

Генс и Виткевич остались в стане старшего султана-правителя, чтобы расследовать одно странное дело.

Чиновник Пограничной комиссии при султане-правителе поручик Аитов передал Генсу пакет с бумагами, которые были отобраны у одного казаха, захваченного во время преследования похитителей лошадей. Бумаги оказались письмами офицера Карелина, посланного на берега Каспия для рекогносцировки. Правда, письма были частные, Карелин писал их родным в Москву, но, видимо, не успел отослать. Все же необходимо было дознаться, как же письма очутились у казаха. Аитов привел его в юрту, в которой помещались Генс и Виткевич.

Казах, молодой парень лет двадцати пяти, немного знавший по-русски, сразу же ответил:

— Пакет передал мне один татарин из Оренбурга, приказчик какого-то купца.

— А откуда ты его знаешь, этого татарина? — спросил Генс.

— На Меновом дворе встретил его, когда лошадей продавали.

— И что же он велел делать с бумагами?.

Казах немного замялся… Генс и Виткевич переглянулись…

— Что ж, придется взять тебя в Оренбург, — сказал Виткевич.

Парень переступил с ноги на ногу, поглядел на свои сапоги и произнес:

— Он велел мне передать бумаги туркмену, который приедет в наш аул и скажет мне, что его прислал Джаффар из Ургенча.

— А потом что было?

— Татарин приказчик уехал, а мы все выехали из аула в степь.

— Григорий Федорович, — сказал Виткевич по-английски, — отпустим его, и пусть Аитов поручит своему человеку в том ауле последить за парнем.

Генс кивнул головой, и Виткевич сказал:

— Ладно, можешь ехать домой!.. Нет, нет, постой! Скажи-ка, имя этого приказчика знаешь?

— Абдулла Низамат.

— А как одет? Каков с виду?

С трудом подбирая слова, запинаясь, казах кое-как описал внешность приказчика. Ничего примечательного в описании не было: самый обычный татарин, в полуевропейском, полувосточном наряде — таких на Меновом дворе десятки.

Когда казах ушел, Генс, еще раз просмотрев письма, сказал Виткевичу.

— Даты на письмах, Иван Викторович, свидетельствуют, что писал их Григорий Силыч в степи, когда возвращался из рекогносцировки к морю. Там он их и потерял.

— Либо же их у него украли, Григорий Федорович, — а он их так и не хватился.

— Да, конечно! Ежели украли, думали похитить не частные письма Карелина родным, а его бумаги деловые, заметки, планы. Кому они надобны, понятно! А вот что за туркмен еще такой, как вы думаете?

Ни Генс, ни Виткевич, разумеется, тогда еще не знали о таинственном посетителе Евангелической миссии в Оренбурге, который прибыл из Бухары, а еще раньше в Бухаре в чайхане встретился с Вольфом. Поэтому Виткевич пожал плечами и сказал, что сперва надобно отыскать приказчика, а через него уж сыщется и туркмен.

Генс проехал прямо в Оренбург, а Виткевич задержался в промежуточном пункте Оренбургской линии, в небольшой крепостце Таналыкской. Сюда прибыла партия поляков, присланных из Польши для службы в войсках Оренбургской линии.

Виткевич увидел плохо одетых и обутых, истомленных длинной дорогой, ни в чем неповинных соотечественников, преследуемых только за то, что они сыны Польши…

Старые чувства вспыхнули в груди «черного брата»… И опять вспомнился ему Новосильцев и его слова:

— Все равно вы будете служить нам и делать то, что нам нужно, и суровая школа жизни заставит вас позабыть о Польше!

Нет, своей отчизны Виткевич не забыл и никогда не забудет, и страдания родного народа — это его страдания… Но что он может сделать?

В Таналыке служил рядовым поляк Кживицкий, известный Виткевичу по прежним посещениям Таналыкской крепости. Разыскав его, Виткевич дал ему пятьдесят рублей и приказал разделить между прибывшими.

Вернувшись в Оренбург, Виткевич рассказал о тяжелом положении виденных им соотечественников Томашу Зану.