— Ар-р-р… — Мгави метнулся было к Горилле, но тот оказался достоин своего тотемного знака. Он с лёгкостью уклонился от железяки, кнут грозно свистнул в ударе… Хвала всем Богам и особенно Барону Субботе, что вскользь. Попал бы точнее, и не выдержали бы даже сросшиеся панцирные рога.

— Ар! — Мгави поймал нужный ритм, и всё лишнее в этом мире для него исчезло. Время, пространство, чувства, добро и зло — прочь, прочь! Остался только Чёрный Буйвол, идущий в сокрушительную атаку.

Раз! И он достал супостата копытом. Два — взял Гориллу на рога. Три — швырнул наземь, точно смятую тряпку, и растоптал.

Это было даже не боевое искусство гудаби. Это была первобытная, необузданная стихия.

Смотреть на то, что осталось, впоследствии было страшно даже многое повидавшим милиционерам…

Чёрный Буйвол медленно вернулся к обычному человеческому восприятию и вдруг почувствовал, насколько устал. Так бывает всегда, когда воин без остатка выплеснет себя в битве — и победит, ибо по-другому нельзя.

Хотелось лечь и уснуть…

— Эй, паря, — услышал он вдруг. — Выпить хочешь? Давай вали к нам.

Один из двоих россиян, так и не поднявшихся со скамеечки, приветливо махал Мгави рукой. Его приятель крепко прижимал к груди заветную оранжевую бутыль. Только что завершённый бой был стремительным и быстротечным; успели ли эти люди вообще хоть что-то понять?

«Выпить», — повторил про себя Мгави. Встрепенулся и, не задумываясь, махнул в ответ:

— О, конечно же хочу. Валю немедленно.

Мамба, чёрная дура-корова, перед поездкой в Россию наговорила ему вполне достаточно чепухи, но в одном она была несомненно права: никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах ни один русский не станет отказываться от водки. Это аксиома, данность, закон, настолько глубинный, что его невозможно нарушить.

— Ну ты, паря, здоров мужик, — уважительно встретил Мгави второй россиянин, тот, чья очередь была держать на коленях бутыль. — Как ты этих косорылых-то упаковал!.. Гастарбайтеры, мать их. Куда теперь ни сунешься, везде они. А нам — от ворот поворот. Ненавижу. — Излив таким образом свою ненависть, он тут же подобрел и протянул Мгави руку. — Ну, здоровы будем… Гавриил я. По батюшке Евстигнеевич…

— Штемберг, — пожал эту руку Мгави. — Борис Мокеевич Штемберг.

— Да хоть Кацман Абрам Абрамович, — заржал первый россиянин. — Главное, чтобы человек был хороший. Не черножопый и не косорылый… Чтобы звучал гордо. — Он кивнул, поморщился и перевёл взгляд на бутылку. — Гавря, стакан Абраму Абрамовичу… тьфу, Борису Мокеевичу… Штрафную!

Сейчас же на свет Божий появился стакан, называемый в народе «полторастиком». Из бутыли полилась пенная струйка — но не оранжевая, а бледно-синяя. Или так казалось по контрасту с цветом бутыли? Да с поправкой на предрассветные сумерки?..

— Клавка двойным гоном гонит, натурпродукт, Божья слеза, — с чувством прокомментировал Гавриил. — Ну а колер, это уже от нас, мы к нему антифриз помаленьку мешаем для здоровья и для букета… Пей, Боря Мокеич, не боись, это тебе не палёная из опилок… Нектар!

Действительно, напиток оказался бескомпромиссным, брутально крепким, а что касается букета, так Мгави на своём веку чего только не пил.

— Ну что, Мокеич, пошло? Упало? Зацепило? — осведомился первый россиянин. — На-ка вот, закуси «братской могилой». [137] Или вот возьми капустки похрумкай. Ну? Что я говорил — вещь!

— Да уж, — кое-как отдышался Мгави, сплюнул и залез пальцами в початую жестянку с мелкой рыбёшкой. — Вещь… И упало, и зацепило…

Ром, что подавали в кабаках на Тортуге, казался ему теперь минеральной водичкой.

— А не то, — сплюнул Гавря. — А помнишь, Геныч, застой? Как «коловорот» пили?

— «Коловорот»? — удивился Мгави.

В голове начинало шуметь, по жилам разбегалось пульсирующее тепло, и настроение быстро пошло вверх. «А может, не так всё и плохо в этой долбаной России? Если в ней живут такие люди, как Гавря, Клавка и этот, как его… Геныч?»

— А то сам будто не помнишь, — подмигнул Гавря. — Берёшь клей БФ, опускаешь в него сверло с намотанной ветошью — и на полную скорость… Вж-ж-ж! — он звучно проглотил слюну, — и вся гадость на тряпке, а в таре, — он снова сглотнул, — остаётся «шило». Не медицинский спирт, конечно, но очень даже и ничего…

Мгави потянулся к капусте.

— К слову сказать, — вмешался Геныч, — я на эту капусту особо налегать не советую. Не знаю как сейчас, а раньше её квасили в бетонных бункерах — дом поместится. Ходишь, значит, по этой капусте с лопатой, ходишь… то хабарик бросишь, то сморкнёшься, то, извиняюсь, по малой нужде…