В это время со стороны шоссе грохнуло, ухнуло, заскрежетало, ударило железом в железо. Мощно, впечатляюще и похоронно. Так, что замолкли птицы, уже репетировавшие встречу дневного светила.

Мгави почему-то стало смешно. То-то будет хлопот дорожной полиции с абсолютно трезвым водителем бетоновоза, необъяснимо улетевшего с чистого и сухого шоссе… По идее, надо было бы сконцентрироваться и убрать астральную смазку. А с другой стороны, чего ради затевать лишнюю трату сил? Он здесь наследил уже сверх всякой меры, — что убирай одну из второстепенных отметин, что не убирай…

— Ни хрена ездить не умеют, — сделался суров Геныч. — Напокупали прав. Всякие там черножопые и косорылые. А русскому человеку в России теперь не пройти, не проехать…

— Во-во, — огорчился Гавря. — Приходим мы, значит, давеча, как всегда, на железку, вагоны поразгружать. А нам — с разбегу об телегу! Там, говорят, без вас уже разгружают. Всем Китаем. А может, Камбоджей. Один хрен, все на одну рожу… Давай, что ли, Мокеич, повторим! Хороший ты человек…

— Да нет, пойду я, пожалуй…

Мгави покачал головой, поднялся и, не прощаясь, зашагал прочь. Куда? Он и сам не знал, вернее, забыл. Надо было двигаться вперёд, вот и всё, что он пока ещё помнил.

На него вдруг напала необоримая сонливость, смешанная с усталостью и помноженная на равнодушие. Он даже не оглянулся, когда позади снова загрохотало. Ну да, хороший жир, отлично скользит… Много, много жира…

Тут его вывернуло наизнанку, до судорог, до желчи, после чего стремительно накатила дурнота и ватным одеялом навалилась слабость. Такая, что ни рук, ни ног, ни мыслей — совсем ничего.

Чёрный Буйвол неотвратимо валился на дно ловчей ямы. Прямо на заострённые колья…

— Открываю! — Краев почесал за ухом, весело подмигнул и выложил пять пиковых карт, от десятки до туза. — Флэш-рояль, господа. Ваши уже не пляшут.

Сказал очень буднично, без всякого торжества словно подразумевая — а как может быть иначе? Это ведь как школьнику драться с отборной шпаной… [138]

— Бог ты мой, опять, — почему-то обрадовавшись, покачал головой Фраерман. — Не знай я вас, Олег, точно бы взялся за подсвечник. Как тот автор-сочинитель «пернатого романса». [139]

Сам Матвей Иосифович в карты играл отменно. И чтобы его вот так, легко, играючи, как заезжего гуся…

— В самом деле выглядит впечатляюще, — подтвердил Наливайко. — А с точки зрения теории вероятности — вообще антинаучный бред. Какая-то, точно не помню, миллиардная процента и вот вам она уже седьмой раз подряд. Просто чудеса какие-то, а, Оксана Викторовна?

— Не мешало бы в рукаве посмотреть, — пряча улыбку, проворчала Варенцова. — Ну что, Олег, будешь признаваться или запираться? Давай, давай, колись, мы всё простим…

Они сидели после ужина у Фраермана, баловались панафидинским «Хеннесси» и… сказать, что они играли в карты, значит соврать. Какая игра, если всё везение доставалось одному человеку. Собственно, играли не на интерес, просто ради общения, но когда всё уже настолько в одни ворота…

— Господа, игра не клеится, — тоном пушкинского Сильвио подвёл итог Матвей Иосифович и глянул на карты с отвращением. — Как насчёт чаю? Китайского? С вишнёвым конфитюром?

Карты картами, а прерывать приятное общение он не собирался. Во-первых, до отбоя было ещё далеко, а во-вторых, был у него к Краеву очень важный разговор. Важный и, если повезёт, с долгоиграющими последствиями.

— Олег, ты тогда не успел рассказать мне о «коде да Винчи» в карточных картинках, — вспомнила Варенцова.

— Код Краева, — прогудел Наливайко.

— Ну там дамы, валеты, короли? — напомнила Оксана. — Давай уж, не томи, пока колода под рукой.

— О, это мысль, — обрадовался Краев. — Никто не против? Я, наверно, зануда, но, может, станет немножко яснее, почему кому-то везёт в этой жизни, а кому-то не очень… Как, нет возражений?

— Сделай милость, Олег Петрович, начинай, — улыбнулся Наливайко, Фраерман кивнул, и Краев положил на стол бубнового валета.

— Правильнее называть их пажами. Это первая, низшая ступень человеческой иерархии: слуги. В индийской традиции — шудры. Ими становятся все, кто первый раз родился в человеческом теле. Это наёмная сила, батраки, обслуживающие других. В Древнем мире — рабы и плебс. Ближе к нашим реалиям — те, кто не имеет собственности и подчинённых и добывает себе пропитание физическим трудом. В соцстранах их было до восьмидесяти процентов, потому что шудрами легко манипулировать, ведь они слуги по природе…