У-у, уже, наверно, атомы, подобные тем, в которые превратилось, оседая, столько прекрасного мусора. Ах, кто знает, быть может, теперь атомы моего настоящего отца достигли канализационного коллектора.

О-о-о, отец, родная кровь!

Я говорю:

— И не подумаю о нем плакать.

— Это был справедливый конец.

У, у моей матери сердце как у них, у моих сограждан. («Ну и страшила ты, Ричард! Если разрубить тебя на кусочки, а потом опять сложить, не наберется и четверти приличного человека».)

Твердые сердца, могучие.

Бьющиеся в каменной груди неизменно ровно.

У-У, удивительные сердца!

А еще Ричард кто? О-о, выродок!

— Этот человек работал во дворце. Садовником. Он очень любил цветы. Тогда еще тут был сад. Он стал ударять за мной.

— Он был красивый?

— Европеец. Не такой, как наши мужчины. Ему все время хотелось заниматься этим делом.

Ух ты!

— Не то что тебе.

— Однажды во время пустовки я ему уступила.

Собачая свадьба. В саду, на клумбе?

— Результаты налицо (ох!). Вот он, полюбуйтесь, плод несовместимых хромосом. Стало быть, твой муж пронюхал, но почему тогда он тебя пощадил? Ведь закон для всех один.

— Не знаю. Может, потому что я сама ему все рассказала. Твой отец еще не был у власти. Ты его не знаешь, он не такой, каким тебе кажется.

— Он никогда не подпускал меня к себе.

И я не могу — у! — сказать, что он не прав.

— Теперь ты все знаешь, бедняга. Что поделаешь! Пропусти, я должна идти к твоему брату.

— К моему брату. К Георгу. У него все в порядке. Он законный сын Маргариты и Эдуарда. (Ах!)

— Это верно.

— А почему не он любимец моего (ох!) отца? Ты знаешь, что Эдуард больше, чем нас, любит чужого человека?

— Иоанна.

— Аббата Бостонского. Юного невинного красавчика (ай-ай-ай!), только о нем и думает.

Люди-ииииии!

Неожиданно в голове складывается четкий план действий.

— Подожди, мать, я с тобой: хочу поздороваться с братом.

Она колеблется.

— Ты тоже идешь? Может, не стоит?

Я улыбаюсь — надо думать (ихихи), тошнотворно приторной улыбкой.

— Увидишь, брат обрадуется мне. Он возвращается победителем. Значит, у него хорошее настроение.

— Смотри сам.

Мы идем вместе.

Хоть она и старая, я с трудом поспеваю за ней. Наконец мне удается с ней поравняться.

Эхехе, я ей улыбаюсь.

Затем с размаху (ух ты!) толкаю ее.

Мать проваливается, даже не вскрикнув. Поглощенная великолепной грудой мусора.

Ах — эхехе.

Я ковыляю (волочусь) к трону. Сажусь спиной к нему, на пол.

Окидываю взглядом разноцветное море мусора. А! Слова, прежде чем я успеваю подобрать их, сами собой приливают к моим губам:

— Старая шлюха! Надеюсь, эта прорва мусора осядет вместе с тобой до центра земли и еще глубже, где сплошная сырость и темнота. Здесь никто не умеет плакать. Никто не станет оплакивать твое исчезновение. Если Эдуард, нарушив закон, решил тебя пощадить, я восстановил справедливость. Теперь моя здоровая половина преобладает над гнилой. Остается поглядеть, какая половина здоровая, какая гнилая. Вперед! Достойно отметим возвращение аббата Гаррисбергского. Моего брата Георга.

Но ой, что это мокрое у меня на щеках?

Ах, друзья, я плачу.

Это слезы. Я плачу. Я умею плакать. Охохохохох. Оох! Аах! Ээх!

Я (у-у-у) укалываю себе палец.

Появляется капелька крови. Я смешиваю ее (ойойой!) со своими скупыми слезами.

Пусть они будут кровавыми.

Я слышу их.

Их ликование, песни, музыку (ух, кто же мне, в конце концов, объяснит, что такое лютня?).

Я вынужден мобилизовать все свои силы, призвать все свое мужество. Чтобы появиться на людях, да еще при таком стечении народа, впервые с тех пор, как я стал взрослым. Мужчиной.

Но мой (у!) успех — если я добьюсь его — должен быть только открытым (публичным). Полный успех.

Ээх!

Ах!

Кто-то идет. В военном комбинезоне. Сейчас я покажусь.

Опля — я загораживаю ему дорогу.

Военный резко останавливается. Э-э-э, это же полковник Эней, его-то мне и надо.

— Аббат Йоркский? Ричард?

Э-хе-хе.

— Только не говори, что я тебя напугал, полковник Эней.

— А я и не говорю, раз такое дело.

— Храбрый воин. Бесстрашный воин. Ну как европейский поход?