— По правде говоря, — замечаю я, — кажется, генерал Ахилл немного умеет писать.

Ахиллу хоть бы хны — можно только удивляться его невозмутимости.

Ишь ты!

Я ехидно (саркастически) взираю на мою дражайшую половину.

— А ты, Бетти, что на это скажешь?

— Ничего, будь уверен. Интересно, где Маргарита?

Ага! Я делаю наивное лицо.

— Мама? Действительно. Ее нет.

— Йес, разрази меня гром! — кричит Георг. — Где наша мать?

О, от моего внимания не ускользает понимающий взгляд (молниеносный), который бросает на меня Эдуард.

Неужели до старика (ах ты!) дошло (ох ты!), что Маргариту (ух ты!) убрал не кто иной, как я?

Выходит, теперь он знает, что не такой уж я тихоня?

Папа ищет ухо Иоанна.

— Ладно, ладно. Ммм.

— Отлично, — поддакивает Иоанн, глядя в мою сторону. — Отлично.

Впервые он смотрит на меня внимательно. О, даже с любопытством! У, удивленно.

Пора.

Я хочу выйти вперед (и-и-и!) и второпях спотыкаюсь о вазу (китайскую) в пасхальной целлофановой упаковке, торчащую из мусорной кучи. Грохаюсь на пол.

Смейтесь, господа, ах, смейтесь на здоровье!

— Дорогой брат Георг! Аббат Гаррисбергский! Нация в долгу перед тобой. Я хочу первым выразить тебе нашу безграничную благодарность. Эхо твоей победы услышат грядущие поколения, которые придут на смену нам, твоим счастливым современникам, свидетелям этой великой минуты, достойной того, чтобы ее воспел в веках (ах!) столь же великий поэт.

— Черт подери, Ричард, я рад слышать это от тебя. Разрази меня гром, если я не думал, что ты уже подох!

Ишь чего захотел! Я перехожу (у-у-у!) на бреющий полет и открываю прицельный огонь.

О! Обратитесь в слух, люди.

— Наш отец и славные кардиналы нашего отца, бога на земле, воздадут тебе по заслугам, я уверен. Должен признать, что ты сделал карьеру и превзошел мои ожидания. Хотя больших надежд, откровенно говоря, я на тебя не возлагал. — (Эге, Георг самодовольно хихикает.) — Знаешь, что напоминает мне этот день? Время, когда самым серьезным твоим занятием было уничтожение домашней птицы и скотины. Кур, свиней, овец, индюшек, гусей.

Георг зажмуривается, отдаваясь приятным воспоминаниям.

— Разрази меня гром, если я не перебил всю живность! — Он заливается неудержимым (гомерическим?) смехом. — Помаленьку.

У, живодер! Я даю аудитории успокоиться.

— Еще вчера ты не умел звонить по телефону — в цифрах путался. А, Георг?

— Подумаешь! Разрази меня гром, если я и сегодня не путаю шестерку с девяткой!

— Зато ты умеешь нажимать кнопку: нажал — и ракета летит.

— Йес, это точно, разрази меня гром!

О, обратитесь в слух! Слушайте, люди или друзья (как вас там?), ибо вам предстоит оценивать мои дела (о-о!), о которых я подробно рассказываю в этой книге.

В книге?

— Хорошо бы и впредь были войны, дабы ты, Георг, лишний раз имел возможность показать, на что способен. Войны, которые под силу выиграть даже ребенку. Одному из наших цветущих, розовощеких малышей. Войны во имя прогресса и мира, а других мы и не ведем. — (Эге. Эгеге.) — Я прилюдно (открыто — о!) восхищаюсь тобой и завидую тебе. И не потому, что это твой триумф, что тебя чествуют и венчают славой. На нее я не претендую, она всецело твоя, лавры меня не волнуют — суета сует. — (Э. Эге. Эгеге.) — Я, Ричард, охотно бы поменялся с Георгом ради всей той власти, которая у него в руках и которой он мог бы воспользоваться, если б только захотел. Да что я говорю, власти — могущества, дарованного свыше и сравнимого лишь с могуществом нашего отца, великого папы Эдуарда.

Хотя папа ни разу на меня не взглянул, о, он не упустил ни слова из моей речи.

— Верно, верно, — говорит он Иоанну. — Ммм.

— Отлично. Отлично, — расшифровывает Иоанн. Явно (о-о!) оживившись. — Папа хотел бы услышать от аббата Йоркского, что бы аббат сделал, будь он Георгом.

Прежде чем ответить, делаю (выдерживаю) подобающую паузу. У-у-у!

— Я скажу не столько о том, что бы я сделал в будущем, сколько о том, что сделал бы во время последней войны в Европе.

Все слушают меня в молчании. Ишь ты!

Мой рот наполняется черной, ой, сладкой слюной.

— Миллион человек, здоровых и трудоспособных, представляет собой великую силу — (у!) — армию, которая в состоянии завоевать мир. Итак, я Георг, понятно?

— Нет, я Георг, разрази меня гром!

Смотрю на застывшие лица кардиналов — одного (о!), второго (о-о!), третьего (о-о-о!).

— Согласен. Европейские рабочие не были доставлены сюда силой, их привели в нашу Страну нищета и голод. Они даже не подозревают, что это мы обрекли их на нищету и голод, и приписывают свои несчастья неизвестному агрессору. Более того, им кажется, что мы пришли им на помощь, избавив от нищеты и от голода. Понятно?