Брут шлепает Марию по заду. У!

— Брось, просто тебе по душе мысль стать папессой.

Гораций молча стоит в сторонке.

Пора ускорить (у! убыстрить) действие. В противном случае читателям надоест ждать, и они плюнут.

Я схоронился.

Меня можно принять за черный мешок, набитый мусором.

Ага.

Вот и кардиналы.

Марк сучит ручонками. Он потерял очки (или снял, чтобы меньше видеть).

Матфей на этот раз не в белой шляпе, а в зеленой, как у разбойников с большой дороги.

Лука без бородки.

Иии, люди, похоже, они возбуждены. Озабочены.

Марк находит (наконец) горсточку слов.

— Вас тоже, так сказать, звали?

Лука объясняет:

— Мне позвонили. Голос в трубке не допускал возражений.

Матфей бросает вокруг тревожные (беспокойные) взгляды.

— О’кей. Это был голос Судного дня.

А-ха-ха (э-хе-хе).

Марк ступает с большой (ой!) осторожностью, чтобы не споткнуться и не упасть в мусор.

— Вот именно, так сказать. Но кто нам звонил?

— Не знаю, — недоумевает Лука.

— Он не назвался, — бормочет Матфей. — Ума не приложу.

Не приложит ума. А-а-а!

А-а-а, тем лучше!

Смелее, Ричард, вперед!

Я стараюсь расправить занемевшие конечности. Неуклюже ковыляю к святой братии. Нарочито — о! — медленно.

— Это был я.

Марк только что меня заметил.

— Так сказать, ты? Ричард?

Матфей возмущен. (Ну-ну.)

— Как ты посмел?

Лука ощупывает лицо — ищет сбритую бородку.

— На этот раз мы посадим тебя на цепь, это уж точно.

О! У!

Я подготовил (отрепетировал) убийственную речь, которую сразу и начинаю:

— Дорогие кардиналы, вашим грязным махинациям пришел конец. Если вы вздумаете сопротивляться (упираться), ууу, учтите, что на моей стороне трудящиеся из Европы, готовые восстать. Европейцы прекрасно знают, как это делается. В их истории были революции, решающие для человечества, революции, перед которыми бессилен даже большой взрыв.

Кардиналы слушают.

О, очень внимательно. Окаменев. (От удивления?)

— Не хватает кардинала Иоанна. Не будем пока что отвлекать главного теолога от его ученых занятий. Марк, кардинал Бейкерсфилдский, начнем с тебя — как с государственного секретаря. В твоем мусоре — да, в твоем мусоре — я нашел улики и обвиняю тебя в том, что ты заключил сделку с владельцем компании готового платья мистером Блэком, которого ты поддерживаешь и с которым делишь прибыли.

Марк — вы знаете, как он ратует за рост потребления готового платья, — уже не пытается меня разглядеть.

— Матфей, кардинал Далласский, защитник культа и посему — у! — несмотря на слабость, которую я (лично) к тебе питаю, редчайшая сволочь! На основании собранных мною улик я обвиняю тебя в том, что ты являешься компаньоном мистера Реда, монополизировавшего производство продовольственных товаров и бытовой (и-хи-хи) химии, и вкупе с ним присваиваешь незаконные барыши.

Матфей, ей-ей, словно повис на своей сигаре.

— Что касается тебя. Лука, кардинал Ричмондский, великий инквизитор, я располагаю доказательствами твоего сговора с мистером Уайтом, бумажным фабрикантом, и ваших с ним сверхприбылей. Книги с чистыми страницами! Некрасиво!

Лука выслушал это, делая вид, будто разглядывает черный ободок ногтя на большом пальце.

С закрытыми глазами считаю до десяти.

Аут! (Нокаут.)

Я победил.

У, уложил их — окончательно и бесповоротно.

Срочно нужен танец. Гопля, эх! Гопля, ах!

Ну, кто первый?

— Аах!

Один есть.

— Аааах!

Это уже двое других.

— Ааааааааааааахахахахахахахахахахахахахахахахаха!

Смеются, что ли?

Смех (э-эх!) становится неудержимым, клокочущим, гомерическим.

Раблезианским.

Э-эх!

— Браво, браво.

О!

Папа.

Но ведь я только что собственными глазами видел, как он проглотил снотворное — целую горсть — и преспокойно закрыл (смежил) глаза.

Мой отец.

Кардиналы уходят, со смехом (ух!) хлопая друг друга по плечу.

Отец знаками приглашает меня сесть на трон. На свой трон. На свое место.

О! Повелевает.

Я повинуюсь. Присаживаюсь на трон. Бочком.

— Отец, ты все слышал?

— Браво, браво. Ммм.