— Всех принимаете, кто приходит? — спросил Полынцев, вернув хозяйке паспорт.

— Конечно. Они все равно подолгу не задерживаются: одни приходят, другие уходят. Вон как этот, — она с грустью посмотрела на фото.

— Он вам о себе ничего не рассказывал? Почему квартиру продал, куда деньги дел?

— Каждый что-нибудь рассказывает — всех не упомнишь. Этот, кажется, говорил, что жил на Украине, дом имел двухэтажный, сад фруктовый.

— Он родом из Украины?

Беседу прервал вбежавший во двор Мошкин. Запнувшись, и наступив в лужу, он торопливо выпалил.

— Андрюха, поехали быстрей. Меня в отдел вызывают. Проверка какая-то нагрянула.

Главбух жил в 10 минутах ходьбы от зверохозяйства. Половину пути он уже одолел, когда за спиной послышался протяжный писк автомобильного сигнала.

— Ныряй в карету, пешеход! — крикнул директор из окна белой «Волги», призывно махая рукой.

— Спасибо, я уже дома. Не стоит беспокоиться.

— Пользуйся моей добротой, пока не кончилась.

От такого приглашения отказываться было глупо и, по меньшей мере, недальновидно.

Сойдя с тропинки, главбух зашлепал по грязи к машине.

— Ну вот, — демократично крякнул шеф, открывая перед ним дверцу. — Зачем грязь месить, если можно доехать.

— На тропинке, вроде бы, чисто было, — несмело возразил неблагодарный подчиненный.

— Но не чище, чем в машине. Верно?

— Верно.

— Тогда поехали.

«Волга», шаркнув днищем землю, мощно взяла с места.

— А вы откуда?

— В село наведывался к Василию. Что-то зажигание барахлит.

— Модель новая, а болячки старые?

— Машина, конечно, не подарок, но зато простая и недорогая. Для наших дорог — в самый раз, — после этого заявления «Волга», вильнув из стороны в сторону, плотно увязла в склизкой колее. — Ух-ты, сглазил, — прокряхтел директор, включая заднюю передачу — Кстати, Петрович там уж вовсю воюет. — Говорят, допрашивал сегодня Колокольникова.

— Кто говорит?

— Василий.

— А он откуда знает?

— Они живут рядом. Его Вовку Петрович обещал «волшебному пенделю» обучить, ну, и малец за ним по пятам. Тот к Колокольникову, и этот. За забором спрятался, разговор подслушал. Потом Василию передал.

— А он — вам?

— А он — мне.

— И о чем говорили?

— То-то и странно, что ни о чем. За футбол, за рожь, за жизнь поболтали и, в общем-то, все.

— Пацан мог чего-то не понять.

— Это точно. Как и то, что тебе придется толкать нашу ласточку. Сама, кажется, не выползет.

— Я это… в туфлях. Утону.

— Так сними, если замарать боишься. Давай, вперед.

Главбух обреченно вздохнув, вылез из салона и, собирая лужи, поплелся в хвост машины. Упершись рукой в край багажника, он как следует поднатужился и тихо крякнул.

— Давай.

Директор дал. Полный газ.

Из-под резко закрутившихся колес в лицо главбуха брызнул щедрый фонтан жирной деревенской землицы, которая угодила даже в рот.

— Мать ее так! — взвизгнул он, сплевывая мутную, с твердыми комочками, жижу.

— Что ж ты под самое колесо-то встал, — сочувственно покачал головой директор. — Посредине надо было. Сдвигайся.

Следуя совету шефа, исполнительный подчиненный переместился к центру багажника и уперся в него обеими ладонями. Добросовестно кряхтя и напрягаясь, он налег на машину всем корпусом. И ведь не зря старался.

«Волга», получив дополнительный заряд, благодарно взвизгнув колесами, сорвалась с места, словно и не буксовала. Главбух, потеряв под руками опору, вяло трепыхнувшись, плашмя рухнул в лужу.

— Экий ты неловкий! — оглянувшись, крикнул директор. — Перемазался весь с головы до ног, как свинья, чес слово.

— Не по своей же вине, — просипел бухгалтер.

— А по чьей? — удивился шеф. — Надеюсь, теперь ты понимаешь, что в машину я такого чухонца пустить не могу — чехлы потом не отстираются.

— А как же я тогда?

— Обыкновенно. Пешочком по чистой тропинке. До дому два шага осталось. Сам же давеча говорил.

1941 г.

Коля уже без труда различал ложь в ребячьих глазах и считал, что нужно двигаться дальше, то есть, переходить к взрослым.

Но с кем из них можно поиграть в «угадайку»? Ни дяденьки, ни тетеньки с ним дружбу не водили. Знакомые у него, конечно, были. Соседка Розалия Францевна, например — огромная женщина с толстенными ножищами и каменным лицом, в котором угадывалось недовольство уже при встрече с ребятами. Или дворник дядя Касымыч, говоривший на малопонятном языке и смотревший на людей узкими, как петли на пальто, глазами. В общем, знакомые были, но пользы от них не было. Оставалась только мама.