— И что потом? — спросил он, выпуская струйку дыма.

Спасатель без раздумий (что было крайне важно) продолжил.

— Пока этот хачика в лодку тащил, второй подобрал пистолет и тоже поволок за ним другого.

— Из тех, которые лежали?

— Да. Загрузили, короче, этих, потом за последним вернулись. Осмотрели все, взяли его под руки и туда же, в лодку.

— Все?

— Да… А, нет: еще один вернулся потом обратно, следы на песке замел. После этого все уплыли.

— Назад не возвращались?

— Нет.

Полынцев стряхнул пепел. Ситуация выглядела правдоподобно. Придраться было не к чему. Хорошо это или плохо, судить пока рано. В том и другом случае есть свои минусы и плюсы. Казалось бы, что может быть плохого в правдивом рассказе? В принципе — ничего. За исключением рухнувшей надежды на почти состоявшееся раскрытие.

— А сам где в это время был?

— За вагончиком сидел, — потупил взгляд спасатель.

— На место не ходил?

— Нет. В чужие дела нос совать — себе дороже.

— После этого и у себя следы замел?

— Ну… да.

— Зачем?

— Чтоб так же, как те, в «Капкане» не лежать.

Полынцев интуитивно чувствовал, что спасатель говорит правду. Это было видно уже потому, что он вспоминал детали, о которых его никто не спрашивал. Настоящий преступник, как правило, опускает подробности, ссылаясь на невнимательность и забывчивость. Этот же, напротив, сумел рассмотреть даже национальность фигурантов, что в условиях поздней ночи было совсем непросто. А может быть, это всего лишь заранее продуманная легенда? Ведь рецепт ее и заключается в том, чтобы к тоннам правдивой информации подмешать ложку-другую фальшивой. Нет, версия хоть и покосилась, но все же удержалась. Как кривобокая Пизанская башня.

— Почему мы тебе должны верить? — вяло спросил Мошкин.

— А я знал, что веры не будет. Потому и следы заметал.

— Потому и сбежать пытался?

— Да. Пораскинул мозгами и решил, что это самый верный выход. Отдохнул бы недельки три, глядишь, вы бы мокрушников поймали. Тогда б спокойно вернулся. А сейчас будете цепляться к каждому слову. Понятно, с тем, кто под рукой, работать несложно — грузи да грузи, пока не утонет.

— Начнем с того, что ты сам себя загрузил. Если бы рассказал все сразу, то отношение было бы совсем другое.

— Не было б судимости, может, и рассказал бы, а так…

— Кстати, ты сказал, что они хачика только выключили — так?

— Выключить тоже можно по-разному: если хорошо врезать, то — навсегда.

— Значит, на острове может быть еще один труп.

Полынцев затушил сигарету.

— Четвертый.

Степан Колосков, широкоплечий здоровяк с мясистым носом и огромным животом, заехал в ворота зверохозяйства на вверенном ему уазике. Остановившись у дверей конторы, он с кряхтеньем выбрался из промасленной кабины, держа в руке сложенную вдвое путевку.

— Степан! — выглянула из окошка лисья физиономия секретарши Клавы — Бегом к директору — вызывает.

Бегал Колосков последний раз от старшины в армии, и то неудачно. С тех пор зарекся. Было это годков 15 тому назад, еще в прошлом столетии. Словом, вспоминать молодость ему, солидному человеку, совершенно не хотелось — не серьезно. Оправив сморщенный на поясе пиджак, он степенно зашагал в указанном направлении.

Директорский кабинет напоминал миниатюрный краеведческий музей. Стены были украшены головами лосей, медведей, диких коз, волков. На шкафах и тумбочках стояли чучела хорьков, норок и, конечно же, хонориков. Точнее, целого семейства хонориков.

Колосков без стука открыл дверь, без приглашения сел в кресло, над которым красовалась голова козла.

— Стучаться надо, — проворчал директор, убирая в стол папку с документами.

— Чего стучаться, если сами вызывали, — резонно возразил Колосков.

— Ладно, бескультурье, помалкивай. Тебе начальник замечание делает, а ты слушай.

— Я слушаю.

— Вот и слушай. Рассказать мне ничего не хочешь?

— Не-а.

— А если подумать?

— Тут, кажется, есть, кому думать, — со знанием дела ответил шофер.

— Это само собой, естественно, — польщено согласился директор. — Ну, а поговорить, так сказать, облегчиться?

— Да я только что облегчился, за обедом чей-то не то съел.

— Я не в этом смысле. Душу, говорю, облегчить не желаешь?

— А чего ее облегчать, она у меня не тяжелая.

Глядя на широкие плечи Колоскова, было крайне сложно представить, что в этом 120 килограммовом теле может находиться что-нибудь легкое. Казалось, даже пальцы-сардельки на его огромных лапищах весили по полкилограмма каждый.