Но он мычал, словно теленок без коровы, и тогда я сердито гавкнула:

— Ферапонтов!

Ферапонтов взбодрился и, тщательно подбирая слова, отозвался:

— Ваша подруга не сама свалилась. Ей помогли.

Весь день разговор с Ферапонтовым не шел у меня из головы. Осматривая пациентов, я думала лишь о поломанных конечностях подруги и, ловя на себе косые взгляды коллег, тщетно пыталась сосредоточиться. Во время обеда они дружно осведомлялись о моем самочувствии, а Светка советовала не волноваться так из-за обычного донорского забора и на всякий случай плотно не кушать.

В столовую вошла фрау Баггофф. Обворожительно улыбаясь, присела за наш столик.

— Что ж, господа... Рада сообщить, что третий этап окончен и программа вами пройдена успешно. Поздравляю! Радостно переглядываясь, мы скромно заулыбались. Заключительный этап рассчитан на пять дней, и я не предвижу трудностей в его освоении... Что ж, теперь вам понадобятся допуски более высокой категории.

Она выразительным жестом предложила нам вернуть ей ядовито-желтые карточки и раздала новые. Они имели зеленый цвет, а в уголке я уже сама смогла разобрать: «уровень доступа — третий».

Инга Львовна повела нас в первый корпус. Мы подошли к лифту. Металлические двери громко дзынькнули и распахнулись. Панель управления на стене лифта призывно светилась россыпью кнопок с желтыми табличками. «Бис», «спуск», «подъем»... Мы просеменили в кабину вслед за фрау Баггофф, она взяла свой пропуск и провела ребром по прорези с левого края панели, которую я по простодушию всегда считала архитектурным излишеством. Затем набрала комбинацию из кнопок. Лифт снова дзынькнул, и двери начали закрываться.

— Лифт движется при определенной комбинации кнопок? — спросила я.

— Нет, — покачала головой Инга Львовна. — Для каждого уровня своя комбинация, но самое главное — уровень доступа на пропуске.

Кабина остановилась, и мы оказались в переливающемся сером коридоре.

— А можно сюда спуститься без пропуска?

— Нет. Это исключено.

Не удержавшись, я хмыкнула. Вероятно, лифт из первого корпуса российского центра был исключением из правил.

На сей раз коридор не вызвал у меня чувства страха. Фрау Баггофф вновь провела пропуском по какой-то панели на стене, и коридор осветили лампы дневного света. От мистической таинственности не осталось и следа.

— Коридор идет по кругу? — уточнила я давние ощущения.

— Совершенно верно, — кивнула Инга Львовна. — Уровень «Б» представляет собой кольцевой коридор, проходящий подо всеми строениями клиники. Проход в помещения этого уровня имеет высшую категорию доступа.

— Значит, с третьей категорией можно пройти?

— Нет. Вы можете здесь находиться, но не можете войти или выйти самостоятельно, — услышала я знакомую фразу.

Вскоре я поняла, что таинственно-секретный «уровень Б» ничем особенно не отличается от прочих отделений клиники. Здесь были лаборатория, оборудованная по последнему слову техники, операционный блок и несколько палат, в которых занятым оказалось лишь одноединственное место. Белокурые медсестры — все, как одна, словно взятые из гренадерского полка, — были серьезны, молчаливы и смотрели пронзительно, словно рентгеновские аппараты.

Наконец мы оказались в широком белом боксе, подготовленном для изъятия донорских органов. На столе под лампами лежал мужчина, прикрытый простыней. Лампы были выключены, отчего обстановка в помещении казалась зловещей. Меня подобные пейзажи всегда тяготили, зато физиономия Боженкова светилась сейчас ничем не хуже лампочки. Вот в дверях показался высокий рыжий мужчина в белом халате — трансплантолог. Он поприветствовал российских коллег и предложил расположиться возле стола. Следом за ним появились медсестры, длинные, как корабельные мачты, и молчаливые, как верстовые столбы. Посколец что-то тихо спросил у госпожи Баггофф, она перевела вопрос немцу. Тот радостно закивал, что-то поясняя и размахивая руками над телом. Инга Львовна перевела ответ о причине наступления смерти и подробностях реанимации.

Хирург приступил к работе. Мои коллеги, сомкнувшись плотным кольцом, непроизвольно шагнули ближе, прислушиваясь к пояснениям немца, переводимым Ингой Львовной. Я к столу особенно не стремилась, предпочитая разглядывать коллег. Неожиданно в лице Вадима Поскольца что-то изменилось. Он напрягся. Потом глянул на Боженкова. Тот, не отрывая взгляда от рук хирурга, что-то вдруг прошептал.

Трансплантолог продолжал дело с завидным проворством, и в какой-то момент даже я увлеклась происходящим. Но тут Света вдруг стиснула мою ладонь. Я повернула голову, и мне показалось, что она бледнеет, приобретая зеленоватый оттенок.

— А во сколько наступила биологическая смерть? — переспросила она, глядя в лицо Инге Львовне, и голос ее звучал странно, словно Березкину чем-то, придавили. — Кто ее фиксировал?

Фрау Баггофф недовольно качнула ресницами:

— Тише... Лишние разговоры мешают работе.

Вечером мои коллеги были странно замкнуты и молчаливы. Вернувшись в гостиницу, все разбрелись по номерам, спустившись вниз только к ужину. В меню, словно нарочно, присутствовала жареная печень. Хмуро глянув в сторону шкварчащего блюда, мы дружно потянулись к овощам. Я была в некотором недоумении. Почему меня сегодня не привлекали субпродукты, было ясно, но с чего вдруг закапризничали наши хирурги, представители профессии, которую иной, раз вполне заслуженно называют самой циничной? Но приставать с вопросами к хандрящим товарищам я сочла невежливым, поэтому помалкивала, тихо гоняя фасоль по тарелке. Скоро я поняла, что в противовес мясу спиртные напитки не вызывают у коллег отвращения, причем даже у Березкиной, которой, как говорится, всегда хватало лишь понюхать пробку. Бились коллеги с зеленым змием молча, не произнося тостов и не чокаясь, словно на поминках. Усерднее всех в сражении участвовал Илья Боженков, поэтому, когда он вдруг с сердцем грохнул по столешнице кулаком, я не слишком удивилась.