– На сколько ты к нам в итоге? — осторожно спрашиваю я.

– На два месяца! — объявляет он, будто только что сразился с драконом и победил его.

– Что, ты тоже был красноречив?

– Не удержался!

А потом к нам прибегает заплаканная Лиз и так и сидит у нас в уголке до самого вечера, а Кейт и Тео все пытаются утешить ее. В тот день мне кажется, будто наш трактир — это остров на острове, где все мы немного бунтари и изгои. И тем более странно, что в нашу орбиту постепенно вовлекаются и такие, как Тео Нотт, а позже, в самом конце моей островной жизни, даже и Драко Малфой.

Кстати, эта история с маггловским фотоаппаратом имела совершенно неожиданную развязку. Злодей и изверг, ненавистник всего живого, а особенно маггловских девушек с фотоаппаратами, капитан Довилль, ровно через два месяца, когда для Тео истекает срок наказания, сам покупает Лиз все, о чем она так горько плакала в тот день. И фотокамеру, и пленки, и реактивы — вообще всю аппаратуру! Так что она может проявлять свои пленки и печатать фотографии прямо на острове. Разумеется, под его контролем. И когда она показывает мне свои первые снимки, среди которых очень много черно-белых, я поражаюсь, как замирает жизнь на этих неподвижных картинках. Свет и тень, мгновенный переходы, становящиеся вечностью. Резкие неровные тени пальмовых листьев, падающие на ночной песок.

Вот так он лишает меня даже возможности чувствовать себя героем.

Сегодняшнее утреннее пробуждение меня не радует. Я не понимаю, отчего внизу такой тарарам, я даже некоторое время не могу сообразить, откуда эти голоса, и в полусне мне кажется, что это Рон и Невилл затеяли утреннюю перепалку, забыв, что мне еще спать да спать. Но я вспоминаю, где я — я уже давно не на пиратском острове, ни Рон, ни Нев не мешают мне высыпаться по утрам, я в своей съемной комнатке на окраине Дубровника, сейчас 7 30. Так какого же черта греметь и кричать на весь дом: «Сью, поторопись, папа уже в машине!» Наверное, это семейство, квартировавшее подо мной, они уезжают. Я-то здесь при чем? Накрываюсь подушкой и переворачиваюсь на другой бок, я полночи не смыкал глаз, сам не знаю, почему. Может быть, я им тоже мешал, шаркая из угла в угол и изредка роняя пепел им на подоконник? То ли вчерашняя поездка на виллы, мимо этих проклятых камней так меня расстроила, да нет, глупо расстраиваться, из-за чего? Из-за того, что кто-то там фотографировался? Это не повод скурить полпачки сигарет за час. Но мне было так беспокойно вчера, будто во все дверцы, которые я так тщательно прикрыл в душé, в жизни — не знаю — начал дуть ветер. Во все наглухо замурованные двери. И если сквозняк ненароком унесет с собой еще и Юэна Эванса, я не знаю, что от меня останется. Ведь тот второй, что квартировал раньше в моем теле, он вроде как умер… Черт, наверное, мне надо было просто выпить — снотворное или просто бокал красного вина, и все бы улеглось. И не мерещилось бы бог знает что. Будто металлический отблеск на улице, чуть в стороне от дома. Просто отражение, всплеск лунного света на ровной поверхности, а потом, когда я вгляделся, вроде и не было ничего. Наверное, это морская вода переливается в ночном свете. Мне просто показалось.

«Мама, я ракетки забыла» — доносится до меня снизу несносный девчоночий голос. Ну, забыла, так возьми, что же ты вопишь на весь дом? Когда люди куда-то едут, приезжают, уезжают, грузят свои чемоданы в машину или катят их по улице, им кажется, что они становятся неким центром мира, так что простые смертные должны немедленно расступиться, уступить им дорогу, не бежать по своим делам, не выходить из дома, так как их авто намертво перегородило выход. И не спать, разумеется! Как кто-то может спать, когда они уезжают?

Не может. Не может спать Юэн Эванс под их веселый предотъездный гомон. Да и привычный ко всему Поттер тоже не стал бы. Так что мы оба встаем, варим себе кофе, жуем зачерствевший круассан, чтоб не курить натощак. И стараемся не разговаривать друг с другом. Когда выдается вот такое утро, я действительно не вполне понимаю, кто я и что мне с собой делать. Тот, кто перебрасывается шуточками с Драганом, принимает заказы и бегает вверх и вниз с тарелками, Юэн, он более-менее решил свои проблемы. По крайней мере, он так считает. Только когда он ложится спать, он смотрит сны, предназначенные для Поттера. Потому что Юэн — это фикция, и своих снов ему не положено.

Но сегодня Юэн, разбуженный раньше обычного не очень хорошо соображает от недосыпа, так что Поттер волен делать что угодно. И он идет в Морской музей. Большой ребенок, мечтающий о кораблях…

Я оставляю мопед у Luna e mare, так как мое появление в самом центре города на железном коне будет без восторга встречено местной полицией, и направляюсь назад извилистыми переулками, чтобы минут через пятнадцать оказаться у крепости Святого Иоанна. Большой фонтан Онофрио, расположенный всего в двух шагах отсюда, по-прежнему кажется мне чудесным источником, особенно сейчас, утром, когда он еще не облеплен туристами. И я не удерживаюсь, зачерпываю воды в горсть, зажмуриваюсь и… да, загадываю желание. Не сбудется, я знаю, но я же могу поверить в это хоть на несколько секунд. Кто мне запретит?

Музей открывается ровно в 9 00, девушка, сидящая у входа, смотрит на меня с некоторым недоумением — она наверняка рассчитывала еще на какое-то время тишины и покоя до подхода основных сил — туристические автобусы еще только-только подтягиваются к городским стенам. Я вхожу под своды крепости, привычно разглядываю искусно сложенный из кирпича свод, прохожу мимо моделей кораблей, витрин с топорами и прочими, вероятно, крайне необходимыми на борту вещами. Странно, прожив год в цитадели пиратов, я имею весьма смутное представление о том, как устроены корабли, хотя чуть ли не каждую ночь вижу себя капитаном. Географические карты на стенах под стеклом — когда я смотрю на них, я почему-то вспоминаю слова сэра Энтони, переданные мне Роном. Зачем он сказал рыжему эту странную фразу о том, что жизнь длинная, а мир велик? Он что, догадался? Мир велик… А для меня, имевшего практически бесконечную возможность выбирать, он почему-то так и остался ограниченным Дубровницкой бухтой и живописной кучей камней на выезде из города… Подзорные трубы, секстанты. И, наконец — то, ради чего я пришел сюда — на небольшом постаменте навигационные приборы и штурвал. Я пытаюсь понять, наблюдает ли за мной девушка, сидящая на откидном стульчике на крепостной стене, приставленная смотреть за тем, чтобы такие, как я, не трогали, не портили, не лазили… Она задумчиво курит, глядя куда-то в необозримую даль. Может быть, тоже размышляет в этот утренний час о том, насколько велик мир. Или о том, как она бездарно проводит каникулы, жарясь целыми днями за гроши на крепостных стенах. Думаю, верно второе. Так что, взвесив все за и против, я все же решаюсь поднести руки к штурвалу. И хотя я не чувствую ни малейшего отклика, да и откуда, я ведь не на палубе волшебного фрегата. Не думал же я, что сейчас крепость святого Иоанна дрогнет, оторвется от своего ушедшего к самым корням земли фундамента, и взмоет в поднебесье, повинуясь моему беззвучному приказу?

– Молодой человек! — возмущенно кричит мне девушка, повернув голову в мою сторону в самый неподходящий момент, — Вам не говорили, что в музеях не положено ничего трогать?

– Простите, — я поспешно отдергиваю руки. — Просто очень захотелось. Еще раз простите. А пушки на стенах трогать можно?

– Пушки сколько угодно трогайте, — милостиво разрешает она.

И я выхожу на крепостную стену, глажу затертую прикосновениями тысяч рук бронзу, опираюсь на стену и затеваю детскую игру — представляю себя защитником крепости. Будто бы я всматриваюсь в зыбкую голубизну лежащей передо мной бухты, а там, вдали, уже виднеются черные паруса… Но тут у меня в кармане звонит мобильный: