Пиппа не могла не желать почувствовать его так же интимно, как изучал ее он, поэтому она пробежала ладонью по животу, не отрываясь от губ, и смело прижалась тазом к той твердой выпуклости, которая так соблазнительно выступала у Грегори под брюками.

– Мне это нравится, – сказала Пиппа. – Я не хочу останавливаться.

– Тебе не следует говорить такое.

Когда он закончил поцелуй – медленно, неохотно, как показалось, – ее губы поневоле потянулись за его губами, пока они полностью и окончательно не разъединились. Она открыла глаза и заглянула в голубые глубины его глаз. Они ослепили ей мозг, и все мысли спутались и перемешались у нее в голове.

– Я… я была бы признательна, если б ты постарался не попадать в газеты, пока меня не будет, – пробормотала Пиппа, с трудом ворочая языком. – Я понимаю, что для тебя, в особенности с твоими привычками Дон Жуана, это будет нелегкая задача.

– Да, действительно, – отозвался Грегори низким скрипучим голосом. – Я часто тренирую свое мастерство соблазнителя на женщинах, переодетых мужчинами, и ожидаю неожиданного появления четырех или пяти таких штучек в ближайшие несколько месяцев. Избегать их будет чертовски трудно.

Она выдернула свой шейный платок из его разжавшихся пальцев, прошла к окну и оглянулась на него через плечо.

Грегори ничего не сказал. И не пошевелился.

Вот и хорошо.

– А теперь я пойду, – сказала она, не оборачиваясь. – До свидания.

Но, завязывая шейный платок, она в глубине души испытывала разочарование от того, что Грегори не последовал за ней. Она бы предпочла целовать его, чем стоять одной у этого окна, которое выглядело холодным, квадратным и исключительно практичным. Весь боковой двор был завален кучами дров, у подножия которых плескались огромные лужи.

Она подергала раму, но та не поддавалась. Ну что ж, наверняка надо просто как следует дернуть…

– Она наглухо закрашена, – сказал Грегори. – Ты разве не помнишь, что я пробовал открыть ее, когда мы только вошли сюда?

– Я забыла, – буркнула Пиппа в стекло. Она забыла, потому что, когда они вошли сюда, представляла, будто они женаты, вместе едут в Париж и что сегодня заночуют в этой придорожной гостинице на кровати, предназначенной для двоих.

Воображение рисовало ей, что произойдет. Пиппа не знала наверняка всех подробностей, но достаточно хорошо представляла себе это. То, о чем она грезила ночами, думая о Грегори. Должно быть, это ужасно смущающе, но с ним будет восхитительно и незабываемо – настоящее большое приключение.

Конечно, глупо с ее стороны предаваться подобным фантазиям. Наверное, у нее жар и она бредит. Или это виски ударило ей в голову.

Пиппа повернулась к Грегори лицом.

– Десять минут уже прошли?

– Осталось еще шесть, – отозвался он, посмотрев на свой брегет. – Но я готов открыть дверь прямо сейчас, если ты спокойно выйдешь в нее и направишься прямиком в мою карету.

– Да это же часы дядюшки Берти. – Сердце тихонько екнуло, когда она подумала: что, интересно, делает в эту минуту ее дорогой престарелый родственник?

– Да, – подтвердил Грегори, сунув часы обратно в кармашек жилета. – Он подарил их мне вчера вечером, когда я пообещал позаботиться о тебе. – Грегори плюхнулся на стул и качнулся вместе с ним назад – его любимое занятие с тех пор, как он был мальчишкой. – Полагаю, смена темы – способ сказать, что ты не готова сотрудничать.

Она подошла к нему, шаркая своими мужскими башмаками по полу, и тихонько толкнула его бедром в плечо.

– Целовать меня едва ли означает заботиться обо мне. И ты обещал, что мы уйдем через десять минут, буду я сотрудничать или не буду.

– Ты уже была весьма уступчивой пленницей. – Грегори, заложив руки за голову, не сводил глаз с пылающего в камине огня и выглядел олицетворением раскованного джентльмена. Раскованного, красивого джентльмена. – Мы могли бы вернуться к тому, что делали.

Пиппа почесала нос и отступила на шаг.