– Доверься мне, – мягко повторил он из-за ее плеча и погладил руки выше локтей. – Теперь мне надо, чтобы ты положила ладони на дверь.

– Хорошо. – Это она может.

– А теперь… раздвинь ноги.

Пиппа заколебалась.

– Ты уверен? Мы же в гостинице. А вдруг… вдруг кто-нибудь посмотрит в окно?

– С этой стороны гостиницы целое море. Никто не станет ходить по такой луже. А если кто и попытается совершить подобную глупость и заглянет в окно, то только позавидует тому, что увидит.

– Позавидует? Не представляю почему. – Пиппа вздернула подбородок. – Пока что это не слишком весело.

– Тебе надо быть терпеливее.

– Терпеть не могу быть терпеливой.

– О да, я это знаю. Полагаю, что не мне одному – всем это хорошо известно. А теперь давай, – приказал Грегори, – раздвинь ноги. Обещаю, что не случится ничего плохого.

– Ну, хорошо. – Она сглотнула. – А вдруг… вдруг кто-нибудь постучит?

– Мы не откроем. Заверяю тебя, в общем зале так шумно, что никто не догадается, чем мы тут занимаемся.

– Поверю тебе на слово. – Она медленно расставила ноги.

А потом он одной рукой погладил ее попку. Эта мимолетная ласка – слишком мимолетная – вызвала трепет удовольствия где-то в самой сердцевине ее женственности. Пиппа заморгала часто-часто, гадая, что же ожидает ее дальше.

– Пока что неплохо, – солгала она, потому что уже одно это прикосновение – нечто такое, что она никогда не забудет. – Но если это не сделает меня счастливой, Грегори…

Пиппа закончила это предложение угрожающим, как она надеялась, тоном.

– Сделает, сделает. Не сомневайся. – Грегори легонько шлепнул ее по заду, и она дернулась.

Ее нервы еще никогда не были так натянуты – не от страха, как она полагала, а от нетерпеливого ожидания. Предвкушения.

Секунду спустя она вздрогнула, почувствовав его рот и язык у себя на ягодицах.

– О Боже, – ахнула она. – Это не может быть правильным.

– Может, – заверил ее Грегори. – И не только это.

– Не только?

Он подтвердил свои слова, исследуя пальцем интимные складки плоти, при этом покрывая поцелуями ее зад и бедра.

– Грегори, – дрожащим голосом прошептала Пиппа. – Это уже становится неуправляемым. Ты же обещал мне, что не случится ничего… э… непоправимого.

– Ничего и не случится, – отозвался Грегори с мягким смешком, который обдал теплом ее бедра, разгоряченные сверх всякой меры его поцелуями и прикосновениями. – Ты же любишь все неуправляемое, помнишь? Замки, не вписывающиеся в общепринятые нормы. Побег в Париж. Вересковая пустошь, каждый день разная и непредсказуемая. Признайся, Пиппа. Правила и ограничения противоречат твоей натуре, и тебе стоит немалого труда их соблюдать.

– Думаю, ты прав. – Она пришла в ужас от того, что ее дыхание становится все резче и отрывистее. – Но это так неожиданно, что я не уверена, что…

Он отыскал бугорок, от которого, казалось, исходило все испытываемое ею удовольствие, и она испустила тихий, протяжный стон. Как Грегори это делает? Что он с ней вытворяет?

Звуки, которые она издавала, были какими-то животными.

Но ей ведь нравятся животные.

Она их любит.

Поэтому она крепко зажмурилась и отдалась ощущениям, которые каким-то чудом вызывал Грегори, словно при помощи какого-то волшебного заклинания из великой, древней магической книги, которая скрыта от обычных глаз и достается, только когда кому-то требуется…

Облегчение.

Ей требовалось облегчение в наихудшем смысле. Но где его найти?