Где же?

Где?

Дыхание сделалось еще более поверхностным, еще более прерывистым.

– Отпусти себя, – прошептал он и второй рукой отыскал вход в ее тело и просунул внутрь два пальца.

О Боже! Это было уже слишком.

– Грегори…

– Отпусти себя, Пиппа.

Это был приказ, не просьба, и почему-то, даже несмотря на то что она всегда противилась приказам Грегори, этот возымел действие. Он достиг какого-то главного, основного места, и со вскриком из самых глубин своего существа Пиппа дала себе волю.

Когда волны чистейшего, ничем не замутненного наслаждения в конце концов стихли, Пиппа прислонилась лбом к двери и с шумом втянула в легкие воздух. Ноги и руки дрожали оттого, что слишком сильно прижимались к двери.

Грегори встал и легко положил руку – пахнущую Пиппой – ей на плечо.

– Кое в чем ты была права, – проговорил он возле ее уха. – Тот Грегори, которого знает мир – состоятельный и успешный светский человек, несчастлив, и, похоже, только ты это замечаешь. Но эти мгновения, когда я дарил тебе наслаждение, напомнили, что часть меня еще знает радость. И мне это понравилось. Очень понравилось. И мне хочется заниматься этим с тобой еще и еще.

Его признание разбило ей сердце и в то же время привело в трепетный восторг. Ей страстно хотелось повернуться и кинуться Грегори на шею. Но Пиппа не знала, что он на это скажет. Она не может вести себя как та девушка в саду, которая нарисовала его лицо и сердце с ним рядом. Ту девушку Грегори презирал.

Впрочем, какое это имеет значение? Она ведь уезжает.

– Мы не можем больше этим заниматься, – сказала она слабым голосом, не отрывая глаз от двери. – Я еду в Париж. – В последние двадцать четыре часа Пиппа произносила это так часто, что фраза уже становилась знакомой, как детский стишок – напевное желание, которое доставляет ей удовольствие, но в которое никто больше не верит.

– Боюсь, что нет, – сказал Грегори.

– Я знала, что ты так скажешь. Не понимаю, зачем вообще утруждаюсь разговаривать с тобой.

– Через несколько минут, – продолжал он, как будто и не слышал Пиппу, – я повезу тебя назад, к твоему дядюшке. После того как все уладится, ты приедешь в Лондон и будешь жить с моей семьей. Наверняка в городе есть свои специалисты по сахарным скульптурам. Я устрою тебе встречу с ними.

Пиппа развернулась лицом к нему. Ноги все еще дрожали, но она прислонилась к двери.

– Между всеми теми балами, которые я должна буду посещать, чтобы найти себе мужа? Мужа, который отнимет у меня все мои маленькие радости, одну за другой, как Жаба отнял у мамы? Нет, благодарю.

Пиппа проскользнула мимо него, но он пошел следом и добрался до ее штанов раньше. Бросил их ей, и она отвернулась, чтобы надеть их и заправить рубашку.

– Твои слова были очень приятны. Они даже тронули меня. Но теперь я поневоле задаюсь вопросом, не пытался ли ты таким образом заставить меня подчиниться.

– Думай что хочешь. – Он вновь возник перед ней и натянул подтяжки ей на плечи. – Но правда в том, что ты не можешь поехать в Париж. И не только потому, что будешь совершенно незащищена, гоняясь за месье Перро. Но еще и потому, что тебя ждет разочарование. В Париж надо ехать с легким сердцем, особенно в первый раз. А у тебя не будет легко на сердце, потому что будешь переживать, что ввела в заблуждение дядю Берти. Он будет волноваться. А ты слишком добра, чтобы тебя это не трогало.

Пиппа вскрикнула от отчаяния.

– Как бы я хотела, чтобы ты просто… ушел. – Она без его помощи натянула сюртук. – Пожалуйста, поезжай на свой загородный прием. Не меняй ради меня свои планы.

У дверей она отчаянно вывернула плечи, чтобы освободиться от Грегори, но он держал ее крепко и положил руку на засов.

– Это не так просто, и в глубине души ты все прекрасно понимаешь. Если потребуется, я закину тебя на плечо и отнесу в свою карету.