«Ты справишься, – сказала Пиппа себе. – Просто думай о месье Перро».

События слились в одно сплошное пятно после того, как были спущены ступеньки, ливрейные лакеи в напудренных париках окружили карету и со всеми, кроме Пиппы, обращались как с желанными гостями.

Она поднялась по ступенькам к парадному входу и приостановилась, залюбовавшись красивым цветным витражом над дверьми, когда один из лакеев слегка ткнул ее в спину.

– А ты-то куда идешь? Сию минуту разворачивайся и чеши к боковому входу.

И у Пиппы даже не было позволения на то, чтобы расстроиться. Она должна вести себя как слуга, и ей нельзя ни сказать что-то об этом витраже, ни задержаться, чтобы полюбоваться им. Уже опростоволосившись, она должна развернуться, спуститься со ступенек, и даже попрощаться с Грегори нет возможности.

– Вначале мне надо достать сундуки, – сказала она лакею. – Или кто-нибудь другой пусть достанет. Пожалуйста. А я прослежу. У меня больная спина.

Лакей засмеялся:

– Ты думаешь, мы стали бы ждать приказа камердинера снять сундуки? Они уже в доме. Давай, пошли.

Пиппа оглянулась на светящийся парадный вход. Грегори окружили джентльмены в парадных костюмах и леди в шелковых платьях и с шикарными прическами. Они приветствовали его как героя, вернувшегося с войны, а не из долгого, вероятно, увеселительного путешествия по Америке. Они даже не дождались, когда он присоединится к ним в гостиной. Они все высыпали к парадной двери, чтобы увидеть его.

Которая же из них леди Дамара, поневоле гадала Пиппа.

И над всем этим выплескивающимся из дверей разгоряченным гомоном поднимался гнусавый голос лорда Марбери, потерявшегося позади Грегори на ступеньках. Толстяк выгибал спину, выпячивал живот и пытался вытянуть ту часть тела, которая у других людей называется шеей, в надежде, что все присутствующие заметят, что и он тоже тут.

– Пропустите! – верещал он. – Пропустите!

Два лакея, идущие перед ней по дорожке, стали отпускать грубые шуточки в адрес Марбери, и Пиппа ощутила какое-то странное жжение в горле.

Одиночество – вот что это было. Теперь она по-настоящему одна, и ей никак нельзя признаться, кто она такая на самом деле. Здесь она изображает мужчину, камердинера, и даже не слишком правдоподобно, если уж начистоту. О чем она только думала?

Как бы ей хотелось, чтобы рядом оказался кто-нибудь знакомый, пусть даже лорд Марбери, с кем она могла бы поговорить. Она тяжело вздохнула, потом встряхнулась и подняла голову выше. Пора взять себя в руки и укрепить свою решимость – «расправить плечи», как часто советовал дядюшка Берти.

– Нехорошо насмехаться над благородными господами, – укорила она насмешников самым строгим камердинерским тоном.

Один из лакеев, обладатель квадратной челюсти, обернулся и посмотрел на нее:

– Лорд Марбери? Благородный господин? Ты, верно, шутишь?

И они с приятелем продолжили издевательски смеяться, удивительно точно пародируя гнусавые крики Марбери: «Пропустите! Пропустите!»

– Ей-богу, он со своими тощими ножками и круглым пузом здорово смахивает на фаршированную американскую индейку, а, старина? – сказал второй лакей на кокни.

Оба загоготали, в порыве веселья хлопая друг друга по спине.

– Это лучше, чем быть похожим на фарфоровую куклу в посудной лавке, – заявила Пиппа.

Оба лакея резко смолкли.

– Ты имеешь в виду нас? – спросил Кокни, угрожающе сжав руки в кулаки.

– Колотушек всыпать мы ему не можем – нам за это влетит, – сказал тот, что с квадратной челюстью.

– Мы можем сдернуть с него штаны, – предложил второй.

Квадратная Челюсть хохотнул.

– Я вовсе не вас имел в виду, – поспешила заверить их Пиппа. – Я говорил про того тщедушного человечка, мистера Доусона. Он маленький, прямо как фарфоровая кукла.

<