Грегори не мог устоять, чтобы не подначить ее после того, как она с ним обращалась.

– Мистер Доусон может подождать, – заявил он. – Ты должна помочь мне вымыться. – Он скинул халат, поставил в лохань вначале одну ногу, потом вторую.

Пиппа на секунду оцепенела, затем устремилась в гардеробную.

– Что ж, прекрасно, – холодно проговорила она. – Принесу мочалку и мыло.

Он понаблюдал, как она заспешила прочь. У девчонки есть характер. Когда она вернулась с банными принадлежностями, он попросил:

– Намыль мне мочалку, хорошо?

Ее глаза расширились.

– Ты дразнишь меня и прекрасно знаешь это, Грегори Шервуд. – Она швырнула ему мыло и полотенце и кинулась к двери.

– Дразню? – прокричал он ей вслед. – Но ты же сама назвалась моим камердинером!

Она остановилась, но не обернулась.

– Ты всегда так себя вел, когда я была твоим лейтенантом. Ты знал, что я помешана на тебе, и заставлял делать что-нибудь страшное, к примеру, пробежать через двор какой-нибудь злой старой карги в деревне. Ты бросал мне вызов с совершенно непроницаемым, ничего не выражающим лицом. Что ж, этот вызов я не принимаю. Я больше не хочу быть твоим камердинером.

– Вполне с тобой согласен, – сказал он, намыливая живот. – На самом деле он мне не нужен.

Она по-прежнему не смотрела на него, и это заставило Грегори осознать, как, должно быть, трудно было ей этим утром играть роль невозмутимого, но умелого камердинера.

Его гордость отступила.

– Ох, ну ладно. Я прошу прощения, если оскорбил тебя вчера вечером. Я понимаю, почему ты обращаешься со мной так холодно, и не виню тебя. Если это хоть немного тебя утешит, твое унижение от того, что я взял над тобой верх, и вполовину не так мучительно, как мое расстройство от того…

– От чего?

– Что я больше не могу прикасаться к тебе. Я не пойду против твоих желаний.

Она понурилась.

– Думаю, мне больше не следует видеть тебя обнаженным, я имею в виду после этого твоего купания.

После? Означает ли это, что она пока еще не вполне готова отказаться лицезреть его в чем мать родила?

– Прекрасно, – сказал он, пряча улыбку. – Значит, объявим перемирие?

– Да, – тихо отозвалась Пиппа.

Он выжал воду из мочалки себе на живот, и журчание водяных струек громко прозвучало в тишине комнаты. Когда Грегори поднял глаза, Пиппа уже стояла, повернувшись к нему лицом.

В ушах застучала барабанная дробь, которая начинала отдаваться в жилах.

– Пиппа…

– Я боюсь. – У нее был тот же испуганный взгляд, что и прошлой ночью в постели. – Что происходит? Я не могу перестать думать о тебе, и обо мне, и о том, что произошло ночью. Это уже перестает быть игрой. Теперь я верю тому, что ты сказал тогда в карете, – ты опасен. Мне не следует быть здесь. Мне надо уехать из этого дома, чем скорее, тем лучше.

Одним уверенным движением Грегори обернул чресла полотенцем.

– Иди сюда, – сказал он.

Напряжение в комнате стало плотным – хоть ножом режь.

– Иди сюда, Пиппа, – повторил он. – Я не буду тебя пугать.

Пиппа медленно приблизилась к нему и позволила обнять себя одной рукой.

Он крепко стиснул ее, словно они были товарищами. Мальчишками на поле брани, которые прошли через войну. А потом Грегори поцеловал ее в щеку.