– Грегори! – Пиппа топнула ногой. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

– Поцелуи и курбеты под одеялом? Любовные игры в обеденном зале придорожной гостиницы? Или в лохани? Мы никогда больше не будем этим заниматься? Потому что ты – будущий великий мастер сахарных скульптур, я – архитектор, проектирующий домики для собак, и мы очень скоро будем на противоположных сторонах Ла-Манша, добиваясь каждый своей цели, и эти цели не пересекаются?

– Да. – Она отвела глаза, явно рассерженная. – Ты невозможен.

Он засмеялся:

– Я просто дразню тебя. Но вынужден согласиться: наши «целовальные» дни сочтены. – И он плотно прикрыл за собой дверь гардеробной.

– Они закончились, – прокричала ему Пиппа, которая всегда стремилась, чтобы последнее слово было за ней.

– Приятного дня, – крикнул он.

– Нет, это тебе приятного дня, – сказала она и поспешила прочь.

Он услышал, как она вышла из комнаты, и только потом позволил себе плюхнуться боком на тюфяк.

Она была идеальной сексуальной партнершей. К черту рожицы с перевернутыми улыбками. Она права: он больше никогда не сможет смотреть на ее рот, не испытывая желания поцеловать его… как и все остальное.

Подружка его детских лет стремительно и очень сильно начинает интересовать его в этом смысле. Он не преувеличивал – остаток дня покажется таким бледным в сравнении с утром.

Грегори дал себе десять секунд на то, чтобы закрыть глаза и подумать о том, что произошло в ванне. После окончания этих секунд он поклялся, что откроет глаза и сосредоточится на своей довольно ничтожной цели на этом приеме: работе над проектом домика для собак.

Он уже видел вчера в гостиной свору ирландских волкодавов, целых пять штук. Однако никакого вдохновения не испытал, несмотря на то что ему понравились их мохнатые добродушные морды и виляющие хвосты. Быть может, если он сходит на место, отведенное под собачий дом, и увидит его воочию, ему в голову придут какие-нибудь свежие идеи.

Удостоиться внимания Джона Нэша – вполне достойная цель для человека, желающего стать архитектором. А Грегори желает им стать. Он хочет этого так же, как хочет и всего остального, что в общем-то мало что говорит. Потому что в последнее время ничто по-настоящему не волнует его.

Ничто.

Кроме Пиппы.

И это лишь совсем недавнее проявление. Он убьет его в зародыше. Совесть напомнила ему, что чем раньше он сделает это, тем лучше. Но потом он увидел на туалетном столике ее шпильку и вспомнил, какой Пиппа была прошедшей ночью и сегодня утром.

Он посмотрел на себя в зеркало и увидел в глазах чувственный голод.

Он сказал ей, что опасен. Он ведь предупредил ее, правильно? Так виноват ли он будет в том, если сегодня ночью они снова окажутся вместе? И каждую последующую ночь, пока будет длиться загородный прием?

Грегори упорно отказывался отвечать на этот вопрос. Он не обратил внимания на собственные опасения, на логику, сунул шпильку в карман, как своего рода талисман на удачу, и вышел из комнаты.

Глава 15

Пиппа еще разок поправила парик перед зеркалом в коридоре верхнего этажа. Хотелось бы ей захихикать, как бывало, когда она вспоминала, как выглядит рот и подбородок Грегори вверх ногами, но вместо этого она вздохнула… у него такой совершенный, такой податливый рот.

Что ж, прекрасно. Ей остается только прожить этот день, больше не думая о Грегори. Уж это-то она вполне может сделать.

Она станет думать о Париже. Окажется ли доброй мадам Дюпон? Где работает месье Перро? Но потом все парижские достопримечательности, о которых она так много слышала, к примеру, собор Парижской Богоматери, это величественное сооружение, и шикарные французские фасоны, – все это сменилось образом Грегори, стоящего обнаженным в той медной ванне. Ему следовало бы смутиться или застесняться, но он не смутился и не застеснялся. Он выглядел живым греческим богом из плоти и крови, привыкшим, чтобы им восхищались, но без самолюбования. Он просто чувствовал себя в своей тарелке.