Ее смешок был нервным.

– Я рада, что тебе понравилось.

Он поднял на нее глаза и вскинул бровь.

– Понравилось? Это преуменьшение века. Я целый день не смогу ни о чем больше думать. Кто бы мог вообразить, что я буду умирать от вожделения к своему дерзкому камердинеру?

Пиппа покраснела.

– Я не говорила, что мы будем делать это снова.

Он тихо рассмеялся:

– Я тоже этого не говорил.

Она, казалось, не могла оторвать от него глаз, когда он схватил с пола сухое полотенце и вновь обернулся им. Это было так лестно. И возбуждающе.

– Теперь твое любопытство удовлетворено – ведь все дело было именно в этом, верно?

– Да. Эта ночь открыла мне глаза, и, боюсь… боюсь, это пробудило во мне крайнее любопытство.

– Что ж, вполне понятно, – ответил он, не в силах скрыть страсть в голосе.

Пиппа попятилась и склонила голову набок.

– А теперь, милорд, я действительно должна идти.

Грегори на мгновение заколебался.

– Ты уверена? – осмелился спросить он. – Тебе пока не обязательно уходить… если ты не хочешь. – Он намеренно говорил уклончиво, позволив ей гадать, имел ли он в виду, что с радостью повторит с ней все то, что делал прошедшей ночью.

Грегори понял, что готов сделать для нее все, стоит ей только попросить.

Глаза ее округлились, она, должно быть, догадалась, что он подразумевал.

– Боже милостивый, нет. Мне правда надо идти.

– Что ж, хорошо. – Он будет сама деловитость, если это поможет. – Кстати, мне не понадобится твоя помощь с одеванием. И большую часть дня я буду занят. Когда закончишь с мистером Доусоном, ничего больше делать не нужно. То есть не позволяй никому привлечь тебя к домашней работе. Удались сюда и скажи им, что, когда проголодаешься, есть тоже собираешься тут. Если заскучаешь, покопайся в библиотеке, погуляй в парке, можешь даже взять лошадь и съездить покататься. Ты – камердинер будущего маркиза, так что веди себя так, как пожелаешь.

– Спасибо, – сказала она. – Думаю, обследую окрестности после визита к мистеру Доусону.

– Прекрасно. – Грегори направился к гардеробной, но в дверях обернулся. – Харроу?

– Да?

– Игра в камердинера – только за пределами этой комнаты. Теперь я буду ходить в халате, а ты здесь будешь Пиппой. Я сам буду завязывать свои шейные платки и облачаться в сюртуки. И бриться тоже буду сам.

– И правильно сделаешь. – Глаза Пиппы озорно поблескивали.

– Это угроза или признание, что в твоих руках бритва – пыточный инструмент?

– Уж точно не второе. Я прекрасно брею дядюшку Берти. И не первое, как бы тебе ни нравилась мысль, что ты не подпустил к себе потенциальную убийцу. Просто в этом случае мне придется держать в руках твое лицо и поднимать его вверх. Не знаю, смогу ли я сделать это, не смеясь. – И в доказательство своих слов она захихикала. – Разве ты не помнишь?

– Что?

– Что я как-то заставила тебя лечь на землю – мы были лицом друг к другу и видели друг друга вверх ногами. Мы нарисовали по две точечки на подбородках вместо глаз, а когда таким образом смотришь на рот и подбородок человека, они становятся похожи на маленьких человечков с перевернутыми улыбками.

– А, точно. Помню, помню. Давай еще так сделаем.

– Потом, – сказала она и тут же выпалила: – Хотя я не знаю… смогу ли теперь смотреть на твой рот как раньше.

– Правда?

Она кивнула, лицо залилось яркой краской.

И тут до него дошло, о чем она говорит.

Грегори позволил себе медленную улыбку.

– Не так уж это и плохо, а?

– Плохо, когда ты не можешь больше этого делать. – В ее голосе прозвучали тоскливые нотки.

– Что делать? – спросил он, притворившись непонимающим.