— А зачем целого быка резать? — поменял тему Абдула: священники его, в конце концов, не очень интересовали. — Мяса же много останется.

— Ну, бычок молодой, небольшой… — объяснил Гизо. — И потом хевсуры, знаешь, как едят? Одного бычка вчетвером съедают! Горцы, они же великаны!..

Абдула спорить не стал, плечами пожал: великаны так великаны. Кто его знает, может, и великаны.

— Да ты слушай, слушай! — горячо продолжал Гизо. — Я же не про праздник тебе рассказываю!

— Да я слушаю! — подтвердил Абдула и открыл новую баночку пива.

— Вот часовня, да? («It’s the chapel, yes?») На вершине горы стоит. — Гизо изобразил руками гору. — И туда тропинка ведет, прямо по гребню горы, — вот так, видишь?.. — он провел правой рукой вдоль продолжавшей изображать склон левой. — И там вдоль тропинки, по краям, люди стоят, вся деревня, много людей!..

— Что, все время стоят? — не понял Абдула.

— Почему «все время»? — в свою очередь не понял Гизо. — Не все время, когда надо, тогда стоят. Потому что это не простая часовня. Там каждый человек правду говорит!

— «Детектор лжи», да? — усмехнулся Абдула.

— Не веришь? — возмутился Гизо. — Я сам видел, вот послушай!

— Да я слушаю! — повторил Абдула и пододвинул к Гизо новую баночку пива: платили они обычно по очереди, но Гизо все же чаще. Баночку он взял, но тут же, не открывая, отставил: не до пива пока что.

— Вот смотри, люди вдоль дороги стоят, а этого человека привели, и он должен среди них пойти, до часовни подняться.

— Что, насильно привели?

— Нет, почему насильно! Он же говорит, что ни в чем не виноват! Вот пусть пойдет и докажет!

— Значит, он согласился?

— Конечно, согласился! Ему же с этими людьми жить, как не согласишься?

Ну да, кивнул Абдула. На «детектор лжи» тоже многие соглашаются. По сходным причинам.

— Значит, чтобы себя обелить, достаточно подняться к часовне по тропинке и ни в чем не признаться?

— Вот именно! Только медленно надо идти, таким медленным шагом, а люди вокруг, пока идешь, говорят тебе: «Признавайся! Признавайся! Сними с себя кровь! Признавайся!»

— И вот, — я сам это видел, меня тоже позвали… Он идет, медленно так, но как будто спокойно, а люди вокруг: «Признавайся! Скажи! Сними с себя кровь! Сними! Сними!» — Гизо, заметно волнуясь, даже произнес несколько слов по-грузински: «сисхли моихсен, сисхли, сисхли!» — потом схватился за банку, но тут же выпустил. — «Скажи, признайся, скажи!» Там все стояли, старики, женщины, мужчины, и дети тоже, и все говорили: «Скажи, признайся! Скажи, скажи!» — Гизо перевел дыхание, затем продолжил: — И вот, я говорю, я сам это видел, другие бы рассказали, не поверил: он шел сперва так спокойно, да? А потом все тише, тише, все медленнее… И вот, даже до часовни не дошел, прошел только половину дороги, ну, может, немного больше половины, но до часовни не дошел — и вдруг как остановился! Как упал на колени! И как закричит: «Да, я убил! Я!» — Гизо откинулся на стуле, в упор посмотрел на Абдулу: — Представляешь? — и схватился за пиво.

Выдув почти всю банку зараз, он опустил руку с пивом и снова уставился на Абдулу. От волнения и от пива его глаза заблестели.

— И что потом? — спросил Абдула.

— Ну, что потом… Потом его милиция забрала, увезла.

«Потом» Гизо уже не слишком интересовало, про «потом» он рассказал равнодушным голосом.

— Нет, ты понимаешь? — снова встрепенулся Гизо. — Он же знал, что его арестуют, посадят на пятнадцать лет, вообще хорошо, если не расстреляют! И все-таки признался! Я сам видел… — Заметно было, что делится Гизо одним из самых сильных впечатлений жизни. — Он же милицейский допрос выдержал! А тут признался…

«Э, какой там был в деревенской милиции «допрос»! — хмыкнул про себя Абдула. — Ну, поколотили по ребрам сапогами, ну, разве что еще слегка по почкам… А потом устали и отстали. Небось, даже на бутылку посадить не догадались… Они же там к тому же все родственники в этих деревнях. Кто там захочет «кровника» нажить? Нет, настоящего допроса он не видел, настоящего допроса не выдержит никто…» — со знанием дела заключил Абдула.

«Но все-таки признался ведь, даже без настоящего допроса?» — неприятно шевельнулось что-то в голове уже у нынешнего Абдулы. «Э, слабак он был, вот и признался! — чуть не вслух воскликнул Абдула. — Я не слабак, да мне и прятать нечего: конечно, я убил! И еще убью!»

Он соскочил со своего сиденья и свирепо повернулся к прозрачной стенке. За ней стояла тьма: «завоспоминавшись», он даже не заметил, когда там смолкли голоса, и самолет как будто пролетал, а он не обратил внимания.

Стоило Абдуле повернуться, как тьма стала наполнятся все тем же желтоватым светом, и вскоре он, становясь постепенно все ярче, заполнил помещение. Там находилось двадцать или тридцать человек, — Абдула не стал считать. Они все стояли там и сям, поодиночке и группками, и молча смотрели в его сторону.