Абдула не слушал, прочие тоже зашевелились, и Зейнаб умолкла, стушевалась, больше уже не выделяясь из толпы.

Специально ли ее сюда прислали, связал ли кто ее мужа с Абдулой, так и не выяснилось. Дни шли за днями, недели за неделями, но более никто ни про Зейнаб, ни про ее мужа Мустафу не вспоминал. Абдула тоже скоро успокоился и больше по этому поводу не тревожился. Собственно, он больше не тревожился ни по какому поводу. Он даже на визитеров перестал обращать внимание — и на живых, и на голографических. Разве что Кимберли порой еще удостаивалась его реакции, да и то чаще в виде ухмылки либо пожатия плеч, нежели слов.

Больше всего внимания и времени уделял Абдула, — нет, не молитве. Порывы к молитве, как мы уже отмечали, возникали у него спонтанно и длились недолго. Гораздо больше сил и времени он уделял забавам, какие только мог изобрести, и часто увлекался ими так, что продолжал и в те шестнадцать часов в сутки, когда мог бы смотреть кино или играть в шахматы на мониторе!

Вот, например, «три камушка»: нужно щелчком прогнать один из них между остальными двумя, словно в ворота. Не долетел, обминул или задел «ворота», и уступаешь ход противнику, а поскольку противника не имеется, то самому себе: Абдула I-й, так сказать, уступает ход Абдуле II-му. Цель игры — из конца в конец пройти весь стол, поэтому, получив ход, противник возвращается к началу, на исходную позицию в конце стола на стороне окна. А если уронишь камешек со стола на боковую сторону, все, кон проигран! Зато если выбьешь, — пройдя между двумя другими, разумеется, — за финишную торцевую, кон выигран! Правила выработались не сразу, поначалу варьировались, а камешками служили хлебные катышки, — не дело, конечно, с хлебом так обращаться, но грех на тех, кто его сюда запер! На этой стерве грех! И с особым удовольствием, как бы множа грех «этой стервы», Абдула щелкал указательным пальцем по катышку, посылая его все вперед и вперед, до самого конца стола.

Выиграв кон, удачливый игрок начинал сначала, и так до тех пор, пока не сделает ошибки. Тогда в игру вступал второй игрок. Поскольку Абдула I и Абдула II не сильно уступали друг другу в талантах, счет у них был всегда примерно равный, а игра получалась напряженной, тем более что счет приходилось вести в уме. Заканчивалась игра, как только кто-то из играющих набирал 100 очков. Победитель получал приз — сдобную булочку с джемом или кремом и чашку горячего чая или кофе. Причем если булочки Абдула I и Абдула II брали вперемешку, как попало, то с напитками скоро установилась строгая зависимость: Абдула I непременно выбирал чай, Абдула II — кофе, так что скоро и самих игроков Абдула перестал величать «Абдула I» и «Абдула II», а попросту стал называть «чай» и «кофе», и счет по ходу игры звучал теперь вот так: «7:5 в пользу кофе!»

Именно призовые булочки и привели Абдулу в конце концов к счастливому решению. Как-то раз то ли в автомате произошел сбой, то ли сам Абдула ткнул пальцем в несложное меню куда-то не туда, но вместо булочки на стол перед Абдулой вылезла пачка тонкого квадратного печенья. Распаковав пачку и повертев в руках печенье, Абдула попытался уловить промелькнувшую смутную мысль… Так, в пачке двенадцать галет, попросим-ка еще… А теперь еще одну… Вот, умница! Вот она! Теперь у меня 36 галет, а значит… А значит, 32 штуки я могу разложить на столе через одну в шахматном порядке, вот так… вот так… И вот вам, у меня шахматная доска! Доска, вы видели?! — За стеклом в этот раз находились «умертвия», так что реакции от них Абдула никакой не ждал и не дождался: он ликовал, и наплевать ему было на все «умертвия» с их фотографиями, которые уже, кстати, довольно плотно покрывали стену по краям, заметно приближаясь к середине…

Доска готова, что теперь, шашки? — Да, пока что шашки, бумажек нарву, смятые против скомканных, то есть, тьфу, конечно, гладкие против скомканных… А потом из хлеба фигурки слеплю, белые можно хоть сейчас, из булочек, а черные — за ужином взять зернового, он как раз достаточно по цвету отличается…

Слегка обидно было, что черные фигурки лепить придется в «собственное» время, после ужина: если до завтра хлеб оставить, может засохнуть, лепиться хорошо не будет, а за завтраком хлеба в меню может вообще не оказаться, разве только в английском, а это с беконом, бр-р!.. И придется тогда ждать обеда, а ждать так долго не хотелось.

Но неожиданно ни ждать, ни тратить собственное время на лепку не пришлось. Перед самым ужином, когда Абдула, вылепив восемь пешек, заканчивал вылепливать белого ферзя: эх, высохнет, растрескается, придется чуть не каждый день заново лепить, эх, клейстеру бы сюда, клейстеру! — за спиной у него внезапно раздался знакомый ровный голос:

— Тебе что, нужны шахматы, Абдула? Что же ты сразу не сказал? Завтра утром получишь!

Абдула обернулся, оторопело заморгал глазами, но все-таки нашелся, спросил:

— А что еще я мог бы получить завтра утром?

— Ну, заранее всего не угадаешь, — пожала она плечами. — Проси, посмотрим!..

«Ага, «проси»! Вон чего захотела! Не буду я тебя ни о чем просить!..»

Но директриса уже выиграла этот раунд, вернее, даже больше: не просто выиграла, а обратила хитроумное изобретение Абдулы себе на пользу. Получалось, что вот он как бы все же попросил, а она выполнила его просьбу. И это придавало их отношениям какой-то новый, неприятный для Абдулы оттенок. Небось довольна, стерва! Вон, встала, утонула в темноте, даже вопроса своего не задала… Впрочем, сегодня уже задавала, перед обедом. Словом, радоваться ли внезапно обретенным шахматам или же злиться на «стерву», Абдула не знал.

Наутро он почему-то ожидал увидеть шахматы лежащими поверх свежей одежды, но, выйдя в ванную, ничего там не обнаружил. И только лишь когда, помывшись, вернулся к себе в камеру, — упорно называл ее сегодня так, — увидел шахматы на обеденном столе перед окошком раздачи: они стояли строем на доске на том же месте, где стоял бы завтрак, на том же «завтрачном» подносе и под такой же прозрачной крышкой.

«Она их что, слепила из печенья и сунула мне вместо завтрака?» — возмутился было Абдула, но, схватившись за крышку и приподняв ее, сразу убедился: не из печенья, а все из той же удивительной бумаги, из которой здесь все, кроме того, что из шайтанской кожи, и коврик для молитвы, и полотенца, и одежда…