В следующей группе, заполнившей «зазеркалье» после обеда, — обычные люди, не голограммы! — обращала на себя внимание сухощавая женщина, до глаз закутанная в черный вдовий хиджаб.

Первая мусульманка за все время, что было даже немного странно: мусульман в эдаком захолустье, конечно, заметно меньше, чем, например, в Нью-Йорке, но все равно, среди тех же работников универсама их было не так уж мало, в этом убедились, еще когда подбирали кандидата на вербовку. Так что наверняка имелись мусульмане и среди погибших, — жаль, конечно, но невинно погибших вознаградит в раю Всевышний!

Может быть, их семьи тоже так считали, а может, эта стерва Кимберли готовила из них особую отдельную мусульманскую группу, — во всяком случае, до нынешнего дня ни одного мусульманина или мусульманки Абдула здесь не видел — и вообще-то, конечно, был этому рад. И вот, пожалуйста, явилась, причем одна, среди неверных, а не в составе особой группы мусульман. «Неужто стерва не догадалась собрать такую группу?» — хмыкнул про себя Абдула.

Как и подобает мусульманке, женщина держалась скромно, не выделялась из толпы, и, пока все они несли свою обычную околесицу: «Зачем ты убил моего Джонни, Абдула?» да: «Что тебе сделала моя Дженни, Абдула?» — она, потупившись, молчала. Но вот все, наконец, выдохлись, умолкли, и только тогда, и то не сразу, а через добрых секунд пятнадцать зазвучал ее голос, тихий, но отчетливый и очень ясно слышимый в наступившей тишине.

— Меня зовут Зейнаб, — сказала женщина, и головы всей группы повернулись в ее сторону: необычным своим обликом и поведением она привлекла внимание не только Абдулы. — Моего мужа звали Мустафа, у нас с ним четверо детей, вон они, там…

Дети — два мальчика, две девочки, от трех до десяти лет примерно, — тихо сидели у дальней стенки, девочки на корточках, мальчики прямо на полу, их было еле видно за остальными заполнявшими пространство людьми.

— Мы жили нелегко, но мы сводили концы с концами…

Женщина говорила как-то странно, без какого-либо явного акцента, но мусульманка в ней угадывалась сразу без всякого хиджаба.

— В тот день им дали премию, большую, тысячу долларов! — продолжала тем временем женщина. — Мы так обрадовались!

«Премия, тысяча долларов! — ударило в мозгу у Абдулы. — Мустафа — тот самый мусорщик! Его же звали Мустафой? — А, наплевать, как там его звали, главное, что вот это — его вдова!»

А вдова тем временем продолжала:

— Я так его уговаривала в тот день не брать с собою денег на работу и вообще, как сердцем чувствовала, просила: может, не пойдешь сегодня на работу, отпросишься, останешься вечером дома, я плов приготовлю, дети так давно не ели плов! Но он сказал: нельзя, надо идти, а завтра я с утра всем накуплю подарки и приду! — и ушел, даже на плов денег не оставил, все с собой унес, всю премию. А потом сгорел, и премия сгорела вместе с ним…

Голос Зейнаб звучал монотонно, без трагических ноток, всю трагедию она уже давно успела выплакать, и непонятно уже было, о чем она теперь больше горюет, о сгоревшем муже или о сгоревшей премии.

Но Абдуле было не до таких загадок, его сверлила другая мысль. Почему она здесь, одна? Что, других мусульманок не нашлось? Неужели раскрыли, догадались, что это именно ее Мустафа подкладывал бомбу?

Так, спокойно, теперь еще самому себя ничем не выдать! Все равно ничего не докажут, если даже догадались: премии-то никакой не было, это-то известно! Ну, а что у Мустафы она была, откуда известно? Может, и у него не было ни копейки, просто наврал жене с три короба, а так вон даже на плов денег в семье не оставил! А потом Мустафа и вовсе сгорел, да так сгорел, что и следов от денег не должно было остаться — во всяком случае, таких, чтобы определить, какие там были купюры, да сколько их всего было. Может, мусорщик носил в кармане десять долларов по одной бумажке! Сгорел, теперь не спросишь!

А Зейнаб все так же монотонно продолжала:

— Он так сгорел, мы его даже не узнали. Доктор узнал — по карте зубов, у него зубы вставные были, два золотых, еще в молодости вставлял, один пластиковый. По ним и узнали…

«Вот именно! — мысленно поздравил себя Абдула. — Хороши бы мы были, если бы просто зарезали, как этот, как его… — Абдула едва успел проглотить едва не выскочившее на поверхность сознания имя, — хм-к… — предлагал… Еще и деньги, того гляди, легавые на теле бы нашли: тому, кто убивает, времени на обыск трупа запросто может не хватить… А там, по номерам купюр, лишнюю дорожку могли бы отследить… Хотя, конечно, это вряд ли: купюры мы подбирали очень тщательно… А Мустафа-то, Мустафа, — ход мыслей Абдулы принял другое направление. — Про вторую тысячу жене ни слова!.. Правда, и про первую не должен был… Зря проболтался, только этим уже смерть свою заслужил!.. Ну, ладно, заслужил — получил, а все же, почему про первую сказал, а про вторую нет? И денег дома даже на плов не оставил? Может, он, того, решил с двумя тысячами дать от нее деру?»

Абдула с удвоенным вниманием стал разглядывать Зейнаб и пришел к выводу, что ничего удивительного, если бы так: тощая, сухая, как коза, а глазищи черные, глубокие, и брови такие густые, что наверняка и усики имеются… Требовательная, наверное! Значит, собрался наш Мустафа дать от нее куда подальше! А попал — дальше не бывает…

Зейнаб все говорила, так же монотонно:

— Я не хотела ехать, зачем?.. Но нам сказали: будет ужин, завтрак, обед, и мы поехали. Ужин был правда очень вкусный. Вчера, — мы вчера вечером приехали, — нам дали очень вкусный ужин и большую чистую комнату, там даже можно было помыться, мы помылись… Где мы живем, помыться негде…