Но тут охранник вынул из кармана своего халата какую-то штуку вроде дистанционного пульта и стал что-то на ней нажимать, одновременно зорко поглядывая на Абдулу: не вздумай безобразничать! — Абдула и не думал. А охранник уже спрятал пульт в карман, решительно повернулся корпусом к Абдуле, скрестил руки на груди и замер, зато за его спиной началось какое-то движение. Абдула не сразу поверил своим глазам: из пола, да-да, прямо из пола возле двери ванной стал выдуваться какой-то пузырь, скоро он вырос в целый шар высотой с табуретку, даже повыше, и Кимберли, как ни в чем не бывало, показала на него рукой: «Please!»

«Пресная», ничуть не удивляясь, уверенно уселась, сразу устроилась удобно, не ерзая, — шар под нею основательно промялся, — и тут же, вынув из черной сумки, раскрыла у себя на коленях небольшой плоский ноутбук, приготовившись записывать. Откуда же ей было знать, что Абдуле это сиденье в диковину?

Зато кресло-пузырь позабавило сенатора. Поглядев с любопытством, он даже поерзал на своем сиденье: Абдула не удивился бы, если бы оказалось, что у сенатора под задницей тоже что-то такое вздулось, чтобы ему было помягче. И совсем уже не удивился Абдула, когда возле окна у самых ног Кимберли из пола начал вздуваться точно такой же гриб-пузырь, превратившийся во второе сиденье. Кимберли, однако, не садилась, пока сенатор, спохватившись, не произнес:

— Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Барлоу! — вспомнив, что главным хозяином здесь на данный момент является все-таки он. — Здорово тут у вас!.. — он одобрительно хмыкнул. — Ну, что ж, приступим? — и, повернувшись к Абдуле: — Вы тоже присаживайтесь, мистер Мехмет, присаживайтесь, не стесняйтесь!

«Не стесняйтесь»?! — Да не будь здесь охранника, я бы не то что присесть не постеснялся, я бы вообще улегся, задом к тебе повернулся, да еще бы воздух в твою сторону испортил, благо, после завтрака расположение имеется!» Но при охраннике… Они же, гады, такие штуки знают! Сенатор и не заметит ничего, а он тебя так ткнет — небо с овчинку покажется! Абдула эти штуки сам тоже знал, хотя, скорее, теоретически, но как раз настолько, чтобы ни капельки не желать испытать их поближе на собственной шкуре. Поэтому он не заставил долго себя упрашивать, уселся на свою кушетку лицом к сенатору, спиною к фотографиям.

С них, с фотографий, и началась беседа.

— Это все ваши… — сенатор запнулся, подбирая подходящее определение; наконец, решил называть вещи своими именами: — ваши жертвы? — и продолжил: — «На дело рук своих он смотрит с довольством».

По его тону Абдула догадался, что это цитата, причем, скорее всего, из Библии [18] . Привычка нечестивцев по всякому поводу цитировать Книгу одновременно и раздражала его, и забавляла: осужденный любит цитировать свой приговор, ну, разве не забавно? А что «с довольством», то почему бы не с довольством? Абдула снова приосанился: «Она, эта стерва, думала, я убиваться буду, глядя на них, а я только радуюсь!» — и он быстрым движением повернул голову к стене, но там ему сразу бросился в глаза черный прямоугольник в центре, обозначавший место для собственного его «умертвия», и Абдула поспешно отвернулся.

Сенатор тем временем спрашивал у директрисы:

— А скажите, мисс Барлоу, как это вам удалось заполучить под свою опеку убийцу вашей матери?

— Лакуна в законодательстве, сенатор, — спокойно, как всегда, проговорила Кимберли. — Будь он моим сыном, близким родственником либо благодетелем, возникли бы препятствия, подозрения в семейственности. А так… Законодателю и в голову не приходило предусмотреть подобную… — Кимберли обвела рукой окружающую обстановку, — ситуацию.

— Что ж, на будущее, возможно, придется что-то в этом роде предусмотреть!..

— Для этого мы здесь, сенатор, — подал впервые голос его помощник, а «пресная» стенографистка за всю встречу ни слова не произнесла.

— Вот именно! — подхватил сенатор. — От нашего решения зависит прецедент. Видите ли, мистер Мехмет, — он повернулся к Абдуле, — я здесь по поручению сенатской комиссии, созданной для рассмотрения вашего дела. Требования раскрыть ваше, как выражается мисс Барлоу, — любезный кивок в ее сторону, — «топографическое инкогнито» становятся все громче. Утверждают также, что вы подвергаетесь бесчеловечному обращению, — он помолчал. — Мне предстоит дать предварительное заключение, от которого зависит, вызовут ли вас на слушания в Вашингтон и состоятся ли вообще такие слушания в случае, если я уже теперь приду к какому-либо определенному выводу и если, конечно, комиссия с этим моим выводом согласится…

И по тому, как уверенно сверкнули его глаза из-под очков и как одобрительно хмыкнул помощник, стало ясно, что стоит сенатору только придти к какому-либо выводу, а уж за комиссией дело не станет!

Абдуле тем самым недвусмысленно давали понять, что сейчас он может попытаться круто изменить свою судьбу. Весь вопрос — в какую сторону, и насколько желательна такая перемена?

«Э, ничего я не изменю!» — оборвал себя Абдула. Пожаловаться на бесчеловечное обращение? Но эта ведьма как дважды два — четыре докажет, что обращение здесь самое человечное: у нее все на этот случай предусмотрено. Начни теперь ершиться, только повод ей подашь покуражиться. Вон, как насмешливо поглядывает из-под своих очков! — Кимберли сидела возле окна боком к свету, стекла очков не отсвечивали, и глаза из-под очков виднелись на этот раз отчетливо.

«Нет уж, такого удовольствия я этой стерве не доставлю!» — и в ответ на незаданный вопрос сенатора Абдула уверенно произнес:

— Со мной здесь обращаются очень хорошо! — и с вызовом повернул голову в сторону Кимберли.

При слове «хорошо» его вдруг охватила мгновенная дрожь: а ведь и вправду — только сравнить, как я тут живу и как пришлось бы в обычной тюрьме! И Абдула внезапно понял, что после здешней жизни в обычной тюрьме он бы уже, пожалуй, не выдержал! От этой мысли ему сделалось страшно: а вдруг они решат, что меня тут содержат чересчур «человечно», да и отправят на баланду? Абдулу передернуло. Но еще больше передернуло от мысли: «До чего же я здесь освинячился!»