Прошел (пролетел, проплыл, прополз, исчез, растворился) целый год. Америка впервые выбрала себе цветного президента; одновременно на нее обрушился финансовый кризис, но Кимберли Барлоу, похоже, от кризиса нисколько не пострадала. Во всяком случае, меню у Абдулы сделалось даже богаче. Об этом можно было бы судить даже по его фигуре: несмотря на доступность физических упражнений и всевозможные тренажеры, Абдула раздался, обмяк, и если бы не свежая одежда ежедневно по утрам, давно бы ужаснулся, насколько шире делаются каждый месяц его шаровары.

Кимберли, такая же худая, как в первый день, время от времени пыталась обратить его внимание на быстрый рост его объемов, однако репрессивных мер типа ограничения меню не предпринимала: видимо, считала, что предоставлять возможность для долгой жизни, включая стерилизацию продуктов от бактерий, — это одно, а принуждать к ней — совсем другое.

Ну, что ж, по крайней мере, она последовательна в своей идеологии, надо отдать ей должное. Отдавать должное Абдула любил: ислам настаивает на справедливости.

Годовщина пребывания здесь выпадала на день рождения Ленина — или Гитлера? — Нет, тот родился на два дня раньше, 20 апреля, а еще на три дня раньше, 17-го, родился Никита Хрущев. Это инструктор в лагере подчеркивал. Он русский был, этот инструктор, а в Чечне принял ислам. Получалось, что апрель способствует политическим талантам или везению. Сам Абдула родился в ноябре, точную дату по европейскому календарю определить было непросто, сколько ни пытались, всякий раз получались разные числа. Но, в конце концов, какая разница? В американских документах поставили среднее арифметическое — 15-е число, — и ладно!

Минувшим ноябрем, 15-го числа, Абдула и не вспомнил бы про свой условный день рождения, если бы Кимберли, появившись, как всегда, у него перед обедом, не сказала:

— Сегодня можешь заказать себе к обеду какой-нибудь особенный пирог и даже с надписью, если захочешь… — и в ответ на его невысказанный вопрос продолжила: — Ведь у тебя сегодня, можно сказать, день рождения!..

Абдула растерянно кивнул.

— Но поздравлять тебя я воздержусь! — резко добавила Кимберли. — Ведь если бы ты не родился, ты не убил бы мою маму. Зачем ты убил мою маму, Абдула?

Сегодняшнюю дату Абдула помнил гораздо более отчетливо: еще бы, целый год прошел! («Первый из пятидесяти?» — противно что-то пикнуло внутри.) «Прошел, и ничего: я жив, здоров, с ума не сошел!» — подбодрил себя Абдула, а потом даже горделиво выпятил грудь, прошелся шаг-другой по камере, с вызовом поглядывая на стенку, всю в фотографиях «умертвий» и «предумертвий», как он недавно научился их называть: «Ну, кто там ко мне сегодня?»

Он ожидал чего-то необычного, и не ошибся. Ждать, правда, пришлось долго, до десяти с четвертью. Но в десять с четвертью из ванной вдруг донесся звук шагов, хотя была среда, до медосмотра далеко; дверь отворилась, и в помещение Абдулы один за другим вошли целых пять человек в обычных для такого рода посещений светло-зеленых халатах и марлевых респираторах, но ни врача, ни парикмахера среди них не было. Первым шел охранник, — несмотря на респиратор, закрывавший пол-лица, Абдула сразу его узнал, — за ним — мисс Барлоу, которую Абдула тоже почти мгновенно идентифицировал по очкам, а вот идущих следом троих — двое мужчин, одна женщина, — Абдула решительно не узнавал. Ничего, сейчас сами скажут! Хранить достойное молчание у неверных не принято, им надо обязательно представиться; как же, демократия! У них кто старший, называет себя первым, не то, что на Востоке, где старший за всю встречу может вообще ни слова не сказать. Кивнет — и то почет!

Впрочем, старший из новоприбывших представляться не спешил. Абдула сразу определил, который это: невысокий, с Абдулу ростом, полнеющий господин лет шестидесяти, с круглым оживленным, — заметно даже под маской, — лицом, обрамленным кончиками седых кудряшек, выбивавшихся из-под салатовой медицинской шапочки.

Он с озорным любопытством уставился на Абдулу, который встал еще при виде охранника, да так и остался стоять возле своей кушетки, потом обвел глазами помещение: стенка с фотографиями так его заинтересовала, что он шагнул к ней, постоял, повертел головой, но потом повернулся в сторону Абдулы и кивком дал знак директрисе. Первой заговорила, наконец, она:

— Абдула, это сенатор Эдвин Кларк. А это Абдула Мехмет, сенатор!

Правильно сделала, сперва гостя хозяину представила, потом хозяина гостю. Почувствовав себя хозяином, Абдула во второй раз за сегодняшний день приосанился.

— Располагайтесь, сенатор, присаживайтесь, господа, — продолжала мисс Барлоу, напоминая всем, что хозяйка здесь, тем не менее, именно она.

Сенатор тут же воспользовался приглашением, устроился на обедено-компьютерной лавке, вольготно раскинувшись и оперевшись спиной о стол как раз напротив окошка раздачи: Абдула приметил для себя, что стоит попробовать такую позу.

Второму, мужчине помоложе, повыше и постройнее, — очевидно, помощнику, — едва достало места пристойно утроиться по правую руку от сенатора ближе к окну. Вольно раскидываться он не стал, уселся прямо, свой тонкий дорогой «дипломат» поставил на колени и оперся об него локтями: удобно.

Кимберли стала слева от окна, — слева для Абдулы, который держался возле своей лежанки, там, где его застигло это неожиданное вторжение, — охранник занял позицию между гостями и Абдулой. Так, а эта где устроится? — глянул Абдула на третью гостью, женщину средних лет, средней комплекции и среднего выражения лица, в средних очках и с крашеной в средне-соломенный цвет реденькой челкой, свисавшей из-под шапочки на среднего размера лоб. Словом, пресная какая-то, на «эту ведьму» посмотреть и то приятнее… Абдула разочарованно отвернулся: «Пусть хоть на шведской стенке примостится, мне что за дело!»