— Нет, на «джихад» их перечислить тебе, конечно, не позволят… Но ты можешь, например, заказать себе какие-нибудь особенные шахматы с мягкими фигурами, или завещать эти деньги, кому хочешь, подарить их или пожертвовать на благотворительность.

«Благотворительностью» они называют милосердие, то есть упор со внутреннего сердечного расположения переносят на внешние поступки: — творительность. И так у них во всем, одно слово — неверные!..

А Кимберли все говорила, необычайно долго для нее, кстати:

— Тут вот девочка была, с металлической рукой, помнишь, конечно? — Ей уже сделали пластмассовую. Но девочка быстро растет, протезы ей придется делать новые чуть ли не каждый год, так что твои деньги пришлись бы ей очень кстати!

— Нет! — Абдула помотал головой.

— Что «нет»? — вскинула брови Кимберли.

— Не пришлись бы! Такие протезы дорого стоят, две тысячи долларов ничем не помогут.

— Ну, допустим, — согласилась Кимберли. — А что ты предлагаешь?

— Тут женщина была, Зейнаб ее зовут, год назад… — Абдула вспомнил, когда, и сам удивился, что вспомнил так точно: год? Ну да, уже год. — У нее муж погиб, там, и все деньги при нем были, у нее с детьми ни гроша не осталось. Ей отдайте…

— Вот как! — сказала Кимберли странным голосом, сняла очки и внимательно посмотрела на Абдулу, не задав ему своего вопроса.

У худощавой, даже сухощавой Кимберли всегда отчетливо выделялись две вертикальные косточки на горле. Обычно, глядя на эти косточки или вспоминая их, Абдула с удовольствием представлял, как сжимает их пальцами, давит на них, сильно, глубоко, до хруста… С лица «этой стервы» падают очки, глаза закатываются, она хрипит, высовывается язык, Абдула резко отпускает, даже отталкивает ее, она безжизненно падает… Всё! Конец тебе, Кимберли Барлоу!

Сегодня ночью он увидел во сне свои руки у нее на горле с удивительной отчетливостью, ощутил биение прожилок, тех самых, которые так хотел сдавить и разорвать, но — удивительное дело: его пальцы скользили по ее горлу нежно, слегка, биение прожилок наполняло его руки неизъяснимым наслаждением, а ее лицо, которое никогда не казалось ему привлекательным, сейчас источало такую нежность и так влекло к себе… Знакомое теплое чувство охватило его… Абдула тут же, чертыхаясь, проснулся: поллюции! Это же надо: именно с этой стервой!

Свои поллюции Абдула очень ценил как естественный способ снятия полового напряжения. При здешней сытости и комфорте они с первых же дней происходили довольно регулярно: не так часто, как бы, может, хотелось, но организму виднее, с ним не поспоришь, — когда надо, тогда и будет.

Прибегать к онанизму Абдуле мешали три препятствия: вера, стыд и благоразумие.

Во-первых, вера: онанизм в исламе считается грехом, и его следует всячески избегать. Правда, по правилу «меньшего зла» можно прибегнуть к онанизму, если иначе существует риск совершить прелюбодеяние — большее зло; но к Абдуле это правило вряд ли приложимо, поскольку никакому риску совершить прелюбодеяние он, при всем желании, подвергнуться не мог.

Второе препятствие, это, конечно, стыд: сознавая, что день и ночь находишься под неусыпным наблюдением, не станешь «развлекаться» таким образом; тем более, смешно и думать прятаться для этого за занавеску над унитазом…

И наконец, благоразумие. Инструктор по выживанию настойчиво учил: оказавшись в руках врагов, ни в коем случае не делать ничего такого, что подрывает к тебе уважение. Поскольку уважение врага — главная, а часто и единственная твоя защита. Да и не только в защите дело: стоило себе представить, какими глазами станет смотреть на него «эта стерва», прояви он такую слабость, — и тут же всякие поползновения в эту сторону как рукой снимало!

А было еще и то неоспоримое соображение, что ежели начать «драчить» [20] , поллюции исчезнут, а ведь они куда приятнее! — «Были приятнее, до сегодняшнего разу!» — бурчал Абдула, поднимаясь с постели и двигаясь в ванную: предстояло омыться и утопить трусы в унитазе, — новых до утра не получишь, придется спать в пижамных брюках… Обычно это неудобство с лихвой окупалось предшествовавшим удовольствием, не то, что сегодня! — Хотя, что сегодня? Разве не было приятно? — И Абдуле пришлось признать, что да, приятно ему очень даже было…

— Должна перед тобой извиниться, Абдула! — неожиданной фразой начала как-то Кимберли утреннюю встречу. (Вообще-то первой по утрам она приходила нечасто, обычно сразу возникала какая-нибудь группа, а сама она являлась уже перед обедом. Но тут, поди ж ты, извиняться вздумала! Небось, такое приготовила… — Абдула заранее поежился.) — Я обещала тебе визит студентов медресе, но, представляешь, до сих пор не смогла найти ни одного желающего: все как один заявляют, что не хотят иметь ничего общего с террористами! — Кимберли развела руками. — Зато нашлась целая группа твоих друзей… — Абдула вздрогнул. — Они так и называют себя: «Общество друзей Абдулы», — хочешь взглянуть? Их кампус там, возле озера, кусочек можно увидеть из твоего окна… — Она повела подбородком в сторону окна. — Просятся к тебе, — пустить?