Абдула оторопело молчал, потом с трудом выговорил:

— К-каких друзей, откуда?..

— Откуда? — Из разных мест! — невозмутимо отвечала мисс Барлоу. — А друзья самые настоящие, можешь не сомневаться! Одна даже недавно родила дочь от донора… — Абдула не сразу вспомнил, что значит «родила от донора», а когда вспомнил, его передернуло от отвращения. — И назвала эту дочь «Абдула-Мехмет»! В твою честь, Абдула!

— Что ты мне голову морочишь? — возмутился Абдула. — «Абдула-Мехмет» — мужское имя!

— Что за беда? — пожала Кимберли плечами. — В газетах писали, после 11 сентября одна женщина на Украине поменяла свое имя на «Усама бен Ладен»…

Действительно, писали, вспомнил Абдула. Он тоже об этом слышал. Нет, мало, мало мы вас взрываем! — и показалось Абдуле, что в этот раз Кимберли даже чуточку с его невысказанной мыслью согласилась.

— Словом, она хочет, чтобы ты ей эту дочку благословил… Так что их, пустить?..

— Да пошли они все в ж…! — возмущенно воскликнул Абдула.

— Хорошо, я передам им твое пожелание, — спокойно кивнула головой Кимберли. — Врагов себе ты уже выбрал — сам, раз и навсегда, до конца жизни. Но вряд ли будет справедливо лишать тебя права самому выбирать себе друзей…

С этими словами Кимберли пристально поглядела на него, сняла очки, но ни слова не добавив, скрылась в сгустившейся темноте.

Больше до обеда Абдулу сегодня никто не беспокоил.

…А что же журналисты? Неужто пресса совершенно Абдулу забыла? Нет, почему забыла? После решения сенатской комиссии ничего не менять и раскрытия «топографического инкогнито» репортеры к Абдуле приходили два или три раза — сверкали фотовспышками, снимали на видеокамеры, задавали свои дурацкие вопросы… Кое на какие Абдула даже отвечал, чтобы не подумали, что он лишился дара речи. Потом Кимберли сказала, что следующие придут не раньше будущего года: будущего по счету Абдулы, который начинался 22 апреля… Ей удалось утвердить этот пункт тюремного распорядка в суде штата: посещение прессы один раз в год.

Абдула пожал плечами: один так один. А когда фотовспышки засверкали в следующий раз, он было вздрогнул от удивления: сказали же, что через год! — и лишь потом оторопело вспомнил: так ведь и вправду год! Сегодня 23 апреля 2010 года!

Год, целый год пролетел снова, а Абдула и не заметил! Куда же он девался? — Куда-куда!.. На посетителей дурацких разошелся, на шахматы дурацкие, на бумажных голубей дурацких… Но тут же понял, до чего ему это безразлично, и даже слегка обеспокоился: когда-то он встречал бы журналистов пламенными лозунгами, угрозами, постарался бы в завуалированной форме передать весть товарищам на свободе… Сейчас все это почти совершенно его не волновало, скользило мимо сознания, которое словно бы заплыло жиром. Настолько, что даже этот самый факт обеспокоил его самую чуточку, слегка.

И это год всего прошел, вернее, два, а что будет еще через два, через пять, через пятьдесят лет?

Абдула понимал, что следовало бы ужаснуться такому вопросу, но ужаса не было, была только лень. Вот час остался до обеда, вот два часа до ужина… Даже кино смотреть теперь нередко бывало лень. Абдула включал какое-нибудь бессмысленное шоу и часами следил за ним глазами, не сознанием… Про шахматы он и вовсе давно забыл. Забыл и о молитве. Кимберли даже как-то спросила его:

— Ты совсем не молишься, Абдула? Ведь Мухаммед сказал: «Между человеком и неверием стоит намаз». Ты не боишься потерять веру, Абдула?

Нет, Абдула не боялся. Он теперь вообще ничего не боялся. А молитва… Молитва, это, конечно, хорошо, и Коран читать замечательно, только… Абдула не чувствовал ни малейшей связи между своей жизнью и тем, что говорится в Коране. Там одно, у Абдулы совсем другое… Абдуле теперь даже просить стало не о чем. Все, что нужно иметь здесь, у него и так есть, а проситься отсюда выйти… Куда? На свободу? И что там, на свободе, делать со своей свободой?

«Здорово же я оскотинился», — приходило порой ему в голову. Но восстать и встряхнуться мешала мысль, что сейчас что ни сделай, ничего не изменишь, а для того, чтобы ждать терпеливо, лучшего состояния не придумаешь. «Встряхнусь, когда понадобится», — успокаивал себя Абдула и погружался в свою спячку дальше.

Обычные посетители его уже не донимали, до сознания их визиты почти уже не доходили, лишь изредка, просто чтобы развлечься, Абдула то рычал на них, то задавал какие-нибудь вопросы, ответа на которые не ждал… И сам на их вопросы отвечал нечасто и невпопад.

Больше, чем посетители, раздражали Абдулу телефонные звонки жертв 11 сентября, особенно женский голос, говоривший: «Здесь очень жарко, я вся горю…» Звонок из ада, каково? — и Абдула находил у себя все меньше сил для страха и злорадства.

Жарко было и за окном, выдалось очень знойное лето — как все последние, собственно. Земля мало по малу разогревается, как и было предсказано. «Слышите, гяуры, скоро совсем загорится!»

Хорошо, здесь кондиционеры замечательные. Да только, когда совсем загорится, никакие кондиционеры не помогут!

В один из очень жарких июльских дней, когда марево за окном, казалось, проникало в камеру вопреки всякой термоизоляции и кондиционерам, Кимберли, появившись перед обедом, не стала комментировать визит предыдущей группы, как нередко делала, но сперва помолчала, а потом произнесла: