"Эдуард III" потребовался Блейку для той же цели, для какой исторические хроники понадобились Шекспиру - для суда над настоящим.

Песня менестрелей "о подвигах отцов наших" рисует кровопролитие,

учиненное захватчиками - бриттами, гибель великанов - аборигенов

Альбиона. В пророчестве Брута о "славном будущем" его потомков

возникает образ "империи на море", процветающей в беспрерывных войнах

и грабежах. Две воинские песни ввел Блейк в сцены: одна поется для

короля и полна внутреннего сарказма, вторая - должна вдохновить

рядовых англичан, обязанных гибнуть в войнах за "божье дело", во славу

королей, на пользу коммерции.

Блейк синтезировал Мильтона и Шекспира, лирический трагизм и обличительный пафос. В "Пророческих" книгах один не вытесняет, но усиливает другого.

Шекспир вдохновлял не только Блейка-поэта, но и Блейка-художника. Хотя гравюры Блейка в пятитомном собрании сочинений Шекспира (1805) резко раскритикованы Антиякобинцем, они лаконичны и экспрессивны. Блейковский Шекспир - это могучий укротитель Пегаса, так Блейк полемизировал с укрощением "дикого Шекспира" Просвещением.

Даже Байрон, нередко иронизировавший по поводу "британского божества" и предостерегавший от ученичества, щедро черпал у низвергаемого колосса. В "Чайльд Гарольде", имея в виду итальянские мотивы Шекспира, Байрон писал, что он воздвиг Венеции нетленный памятник, подобный мощным быкам, поддерживающим аркады Риальто. Здесь будут вечно обитать образы Лебедя Эйвона, делая Венецию столь близкой английскому духу.

Для Тэна, как и для Гегеля, яркие видения Шекспира "прихотливо-резки". Он "шокирует" наши "привычки анализа и логики". Шекспир - ураган страстей, мощь характеров, неистовство выражений, подводящие зрителя к краю пропасти. Шекспир великолепен, волшебен, неподражаем, гениален, но для "новейшего делового ума" слишком необуздан, хаотичен, дик, груб. Шекспир виртуозен по части передачи человеческих бурь, но для века "приличия, здравого смысла, рассудительности" он только экзотичен. Упрекая Шекспира в непоследовательности, крутых поворотах чувств, темнотах языка, конвульсивности форм, Тэн, тем не менее, обращал внимание на различие между двумя главными видами человеческого мышления - логики и поэзии.

У Шекспира ни в одной фразе не обозначается ясно идея, но все они

вызывают тысячи образов; каждая из них есть крайность и начало полного

мимического действия, но нет ни одной, которая бы явилась выражением и

определением частной и ограниченной идеи. Вот разгадка, почему Шекспир

так оригинален и могуч, темен и в то же время обладает творческим

гением выше всех поэтов своей эпохи, да и остальных эпох, почему он

более других злоупотребляет нарушением чистоты языка, почему он

является самым изумительным между анализаторами душ, почему стоит

дальше всех от правильной логики и классического разума, почему

способен вызывать в нас целый мир форм и выводить перед нами живые

личности в их натуральную величину".

"Шекспир обладает воображением обильным и крайним; он щедро

расточает метафоры во всем, что пишет; отвлеченные идеи ежеминутно

превращаются у него в образы, точно ряд картин, проходящий в его

уме... Метафора - не каприз его воли, но форма его мысли. Воображение

работает в нем даже в самом сильном разгаре страсти... Подобное

воображение не может не быть стремительно. Всякая метафора есть

потрясение. Кто невольно и естественно превращает сухую идею в образ,

у того пламенный мозг. Истинные метафоры точно молнии: они озаряют

целую картину своим мгновенным светом. Мне кажется, что никогда ни у

одного европейского народа и ни в какую эпоху не видано было такой

великой страсти".

При всем отличии темпераментов и мировоззрений Шелли был восторженным поклонником Великого Вила и Мильтона - поэтов, мыслителей и духовидцев. Как и Шекспир, он искал свои сюжеты в трудах Плутарха, хрониках Холиншеда и других источниках, способных возбудить интерес. Как и у Шекспира, трагедия Шелли - результат крушения векового порядка, в данном случае краха "блестящих обещаний просветителей".

Даже озабоченность революцией и порывы к облагодетельствованию человечества не воспрепятствовали постижению поэтической мощи двух британских колоссов. Шелли так тщательно штудировал Шекспира, что его произведения просто начинены скрытыми образами, аллегориями, цитатами, мыслями, именами шекспировских героев: Миранда, Имогена, Джульетта, Розалинда, Елена...

Шелли не прошел и мимо шекспировских сонетов, написав в 1814-1818 годах цикл, посвященный еще одной "смуглой даме":

Смотри в мои глаза - смотри и пей

Заветные, сокрытые желанья,

Как отраженное в душе моей

Волшебной красоты твоей сиянье...

Воскрешая шекспировскую традицию, Шелли декларировал отказ от риторства и приукрашения жизни. В предисловии к "Ченчи" он писал:

Трагедия, которую я предлагаю, представляет собой горькую

действительность, здесь я отказываюсь от всякой притязательной позы

человека поучающего и довольствуюсь простым изображением того, что

было, - в красках, заимствованных мною из моего собственного сердца.