моего глубокого почитания и изучения, прежде чем я научился любить

его как личность. Я был еще не способен понимать природу

непосредственно.

Гете обращался к Шекспиру дважды: в 1771-м, в период "Бури и натиска", и 42 года спустя, незадолго до смерти. Любопытно, что в этом без малого полувековом промежутке он почти не упоминал о нем.

Веймарский Олимпиец ставил Шекспира - поэта выше драматурга, более того, считал его театр - вторичным: принадлежа "истории поэзии", он "в истории театра участвует только случайно". Он слишком велик для того, чтобы шекспировскую вселенную вместить в размеры сценической площадки. Lesedrama драма для чтения, а не для сцены.

Если мы считаем Шекспира одним из величайших поэтов, мы тем самым

признаем, что мало кто познал мир так, как он его познал, мало кто из

высказавших свое внутреннее видение сумел в большей степени возвысить

читателя до осознания мира. Мир становится для нас совершенно

прозрачным, мы внезапно оказываемся поверенными добродетели и порока,

величия, мелочности, благородства, низости - и все это благодаря

простейшим средствам.

Шекспир, пишет Гете, опирается не на внешнее правдоподобие и достоверность, он взывает к нашему внутреннему чувству; а оно оживляет мир образов в нашем воображении.

Так возникает совершенное воздействие, в котором мы не умеем

отдавать себе отчета, ибо здесь-то и кроется начало иллюзии, будто бы

все происходит на наших глазах, но если точнее разобраться в

произведениях Шекспира, то окажется, что в них одушевленное слово

преобладает над чувственным действием.

Шекспир воздействует живым словом, а оно лучше всего передается в

чтении; слушатель не отвлекается удачным или неудачным изображением.

Нет наслаждения более возвышенного и чистого, чем, закрыв глаза,

слушать, как естественный и верный голос не декламирует, а читает

Шекспира. Так лучше всего следить за суровыми нитями, из которых он

ткет события.

Правда, мы создаем себе по очертаниям характеров известные

образы, но о сокровенном мы все же можем узнать лишь из

последовательности речей; и здесь, как кажется, все действующие лица

точно сговорились не оставлять нас в неизвестности или в сомнениях. В

этом заговоре участвуют герои и простые ратники, господа и рабы,

короли и вестники; и в этом смысле второстепенные фигуры подчас

проявляют себя даже деятельнее, чем основные персонажи. Все, что веет

в воздухе, когда свершаются великие мировые события, все, что в

страшные минуты таится в людских сердцах, все, что боязливо замыкается

и прячется в душе, - здесь выходит на свет свободно и непринужденно;

мы узнаем правду жизни, и сами не знаем, каким образом.

Гете видел в Шекспире родственную душу пантеиста, свободно отдавшегося своему apercu. Шекспир, писал он, верил в благость природы, правду и саму жизнь: "Природа! Природа! Что может быть больше природой, чем люди Шекспира". Родственность двух гениев проявлялась и в гетевском определении мыслителя как пророка, "возвысившего нас до осознания мира", проникшего в суть жизни, проявившего незримое: у Шекспира "мировая история, как бы по невидимой нити времени, шествует перед нашими глазами". "Шекспир приобщается к мировому духу, от обоих ничего не скрыто".

Но если удел мирового духа - хранить тайну до, а иногда и после

свершения дела, то назначение поэта - разбалтывать ее до срока или, в

крайнем случае, делать нас ее поверенными во время деяния.

Гете говорил, что шекспировские герои напоминают стеклянные часы, показывающие механизм, двигающий колесиками, так же ясно, как и время.

Шекспиру пришла мысль о "Гамлете", когда дух целого нежданно

явился ему, и, потрясенный, он вдруг прозрел все связи, характеры и

развязку, и это поистине был дар небес, ибо сам он непосредственного

влияния на это произведение не оказывал, хотя для возможности такого

apercu и необходимой предпосылкой его был дух, подобный Шекспирову.

Зато последующая разработка отдельных сцен и диалогов была уже

полностью в его власти.

Гете видел в Гамлете великую душу, возложившую на себя "великое деяние", оказавшееся, однако, ей не под силу. Гетевская трактовка Гамлета, повторенная в России Н. А. Полевым, укладывалась в формулу "слабость воли против долга". Полевой усилил эту мысль борьбой слабой человеческой воли с грозным неумолимым долгом: "это борьба Иакова с ангелом, и Гамлет должен изнемочь, сдавленный таким могучим борцом".

Олимпиец считал, что Потрясающий Копьем исключает всяческое пристрастие к своим персонажам, вследствие чего великой основой его творений служит правда и сама жизнь. Он так характеризовал Шекспира-художника, что почти отпадала необходимость разбираться в Шекспире-человеке.

Нельзя говорить о Шекспире, - все, что говоришь,

несостоятельно... Он слишком богат и слишком могуч.

Понимая величайшего англичанина как художник художника, величайший немец простил ему все огрехи, все ошибки, все просчеты.