/194/ Говорили, будто кызылбашские воины, убившие патеров, были воинами Махсут-султана, посланными им тайно убить патеров, так как те оскорбили Магомета и сказали, что тому и собаке — одна цена; и воины пришли и так и сделали. Другие говорили, будто воины, убившие патеров, были воинами владетеля Эчмиадзинского гавара Амиргуна-хана и были посланы им вслед за патерами, чтобы убить их по двум причинам: во-первых, в отмщение за мощи святой Рипсимэ, за то, что мощи были вывезены из страны Амиргуна-хана и увезены куда-то; во-вторых, говорили, якобы Амиргуна-хан слышал, будто у этих патеров есть большие сокровища —золото и серебро, и ради сокровищ послал он воинов убить их и отнять сокровища. Итак, от Махсут-султана ли, от Амиргуна-хана ли, или откуда-то еще пришли воины и убили патеров, а прислужника патеров, ранив, сбросили вниз с утеса.

Отправившись в странствие с целью [написания этой] истории, прибыли мы в Нахичеванскую область, в гавар Ерынджак, в селение Апаранер; встретились мы и с тем человеком, Агамиром, увидели и его, и место [действия], и рубцы ран. И он рассказал нам эту историю. Затем сказал: «Когда меня сбросили из пещеры вниз, я упал в воду, и это была река, называемая Котай-гет; речная вода, подхватив меня, понесла и выбросила перед каким-то утесом. Утес этот /195/ помешал мне и задержал меня до наступления вечерней темноты, до появления звезд. Все это стряслось [именно] со мной, но я был Божьей милостью жив и сознавал все, что случилось со мной, и милосердием Божьим я не утонул в реке. А по наступлении вечерней темноты вышел из реки и пошел, однако не знал, куда идти. Когда я шел, я заметил протоптанную дорогу и решил про себя остаться на ней, чтобы расспросить прохожих и знать, как мне быть. И случилось так, что утром с рассветом появились какие-то люди, армяне по происхождению, направлявшиеся с навьюченным скотом в какое-то селение. Выйдя, я подошел к ним, а они, узнав, что со мной стряслось, положили меня на лошадь и довезли до какого-то селения, где я рассказал селянам все. Кое-кто из селян пошел на место убийства патеров и увидел убитых, все их книги, бумаги и одежду, разбросанные по пустыне. И там же, на дороге, они вырыли яму и засыпали их землей, а я остался в селении, пока не зажили раны мои, и затем, покинув его, вернулся к себе домой».

А описанное ниже, то, о чем мы сейчас расскажем, рассказал нам епископ, по имени Мартирос, видевший [все] своими глазами. Он сказал, что из страны франков прибыл другой патер, по имени Мельхиор, и привелось тому встретиться с шахом, который находился тогда в Тавризе. И шах, выступив со всей своей ратью из /196/ Тавриза, пришел в Гегамскую область; вместе с ним прибыл и патер Мельхиор, ибо он притворялся, будто приехал [к шаху] как посланник, и пользовался уважением шаха. Был он муж знатный и известный, и шах часто беседовал с ним. Однажды во время беседы Мельхиор сказал шаху: «Сюда раньше приезжали наши патеры, но их убили разбойники, и они погребены в горах; мне хотелось бы найти кости [их] и повезти на кладбище их отцов». А шах, будучи язычником по вере и по рождению и не придавая значения костям умерших, ответил ему: «[Делай] как знаешь». Тогда Мельхиор послал кого-то туда, те вырыли кости Глелуна и его товарища и принесли к нему, а он взял их с собой как мощи мучеников к себе на родину, в коренной Франкстан. И это было так.

Во времена, в которые мы нынче живем, в 1107 году нашего, армянского летосчисления (1658), в котором мы написали историю эту, привелось нам прибыть в величественный город Исфахан, ибо сюда приехал мудрый, великодушный и достославный патриарх всех армян, католикос святого Эчмиадзина, владыка Иакоб [154] для свидания и посещения вверенного ему словесного стада Христова, а также для нвиракских сборов [155] святого Эчмиадзина и еще для упорядочения светских дел при дворе государя. Для прислуживания ему приехали [сюда] многие из нас. Пошли мы домой к ходже Сафару в паломничество и на поклонение мощам святой Рипсимэ и многим мощам, которые там находятся, и, открыв мощи, увидели все и, выполнив обет, удостоились благословения /197/ святых. Кое-кто из именитых джугинцев рассказал нам еще несколько историй. Вот содержание этих историй [156] .

Спустя некоторое время после тех событий, о которых мы выше рассказали, прибыл шах в Исфахан и по своей всегдашней привычке пришел домой к ходже Сафару. Оказались там случайно и какие-то франкские патеры из того же ордена, что упомянутый выше патер Глелун. Во время беседы коснулись мощей святой Рипсимэ, и все мощи были принесены к шаху для всеобщего обозрения. Когда открыли мощи, патеры нашли удобный случай и попросили шаха дать им в качестве дара какую-либо часть этих мощей. И шах сам взял одну из костей, ударом ножа раздробил ее, половину кости опять бросил к остальным мощам, а другую половину отдал патерам; и они взяли ее и спрятали у себя. Шах велел ходже Сафару унести остальные мощи и спрятать; они были унесены прочь, положены туда, где раньше находились, и там остаются по сей день. [Что же касается] части, которую патеры тогда получили, они повезли ее в страну Бандар [157] , в город, называемый Гоа, построили в том городе монастырь, и в основание церкви того монастыря положили тот кусочек. И монастырь тот нынче является женским монастырем, в котором живет множество женщин-отшельниц. Итак, благословен бог ежечасно.

Великий царь персов шах Аббас первый выселил армянский народ из коренной Армении и погнал их в Персию с целью опустошить страну армян и застроить страну персов, уменьшить [численность] народа армянского и увеличить — персидского. И так как сам шах Аббас был человек осторожный и предусмотрительный, всегда и беспрестанно думал и размышлял о том, как бы предотвратить возвращение армянского населения к себе на родину, чтобы осталось оно в стране персов (ибо армяне — те, что родились в Армении, — страстно желали вернуться в Армению), ради изобретения [этих] способов шах Аббас, унижаясь, снисходил с высоты своего величия и беседовал с армянами, с которыми встречался, — богатыми и бедными — как со значительными, именитыми мужами, заставлял говорить /199/ людей, а сам, удивляясь в уме, прислушивался к словам их и в душе копил несправедливость и вынашивал досаду.

Как мы раньше говорили, шах преображался и бродил по площадям и улицам, чтобы послушать, о чем говорят [люди]. Ходил он из дома в дом и, где случалось, вмешиваясь, произносил речи от имени шаха и от имени риата, дескать: «Шах миролюбив и справедлив и не позволяет власть имущим творить насилие над риатом. И особенно попечительствует он народу армянскому и все их дела и просьбы устраивает соответственно их желаниям; почему же это армянское население не остается с радостью в области Исфаханской? Ведь это страна богатая и тыловая [159] , а страна армян находится на границе [160] и в [самой] пасти врагов, им непрестанно [грозят] разорение и плен».

И много раз он слышал в ответ, что в Армении-де богатство, и обилие всех благ, и дешевизна, а здесь всего мало и [все] дорого; там могилы отцов и предков их, монастыри, места паломничества, где находятся гробницы святых, а особенно величественный Престол Эчмиадзинокий, где покоится святая десница Григора Лусаворича, которой освящается святое миро, и оттуда оно распространяется среди армян всего мира, где бы они ни были. Поэтому весь народ армянский повинуется святому Эчмиадзинскому Престолу и его католикосу, восседающему там. Слова эти говорили люди не только невежественные и незначительные, но и знатные и благоразумные. Более того, слышали мы кое от кого, будто было сказано также, что, мол, если шах хочет, чтобы армяне навсегда остались в Персии, следовало бы ему привезти в Исфахан десницу святого Григора Лусаворича, /200/ построить там Новый Эчмиадзин, чтобы освящать миро и [чтобы] там восседал католикос. И тогда армянский народ, обосновавшись, останется [там], ибо весь армянский народ привязан к деснице и Эчмиадзину.