До сей поры, до прибытия католикоса Мелкисета, католикос Давид находился в шахском стане, а когда католикос Давид увидел, что шах пренебрег Мелкисетом и оставил его в оковах, решил в душе, что это пренебрежительное [отношение] может продлиться много дней, поэтому задумал отказаться от католикосского сана и отправиться в Исфахан. Явился он к шаху и попросил позволить ему уехать в Исфахан. Шах позволил ему, и католикос Давид отправился в Исфахан и жил там в уединении, ибо шах пожаловал ему для поддержания его жизни селение Фрынгикан в области Джлахор, дабы он питался доходами с этого селения и молился о [продлении] жизни царя; и он отправился в Исфахан и так и жил. А католикос Мелкисет, закованный в цепи, остался в царском стане.

Выступив из Нахичевана, шах отправился в городок Агулис, и вот тогда он предал мученической смерти священника тэр Андреаса, задержал вардапета Мовсеса /218/ и вардапета Погоса, связал обоих, потребовал с них штраф и получил триста туманов; и они, уплатив штраф, были освобождены.

Итак, подобно тому как, задержав вардапетов Мовсеса и Погоса, шах взял триста туманов, так, задержав католикоса Мелкисета, он потребовал у него триста туманов штрафа за три преступления. Во-первых, за мощи святой девы Рипсимэ, которые франки увезли с разрешения Мелкисета (а многие говорили, что Мелкисет дал разрешение за взятку, полученную от них). Во-вторых, за возвращение с великого сургуна; за то, что без дозволения шаха он вернулся и, приехав в Эчмиадзин, управлял католикосатом — и это тоже опять-таки без разрешения шаха. В-третьих, когда шах лишил Мелкисета католикосского сана и отправил в Исфахан, шах полагал, что тот находится в заключении, но Мелкисет пребывал на воле и управлял католикосатом — это тоже без разрешения шаха. За все эти преступления шах схватил Мелкисета и хотел убить его, но благодаря заступничеству Амиргуна-хана помиловал его и не убил, но потребовал триста туманов штрафа и поэтому держал закованным в железные кандалы, чтобы он уплатил их и, удалившись куда-нибудь, угомонился, отстраненный от католикосской власти.

Выступив из Агулиса, шах отправился в Данги. Начиная от Исфахана и до сего места, католикос Мелкисет был закован /219/ и так странствовал с государевой ратью. И здесь дважды и трижды католикос Мелкисет писал и вручал шаху арза, где рассказывал о муках своих: мол, нахожусь в таком несчастном положении и прошу государя прекратить мои мучения, либо убив, либо помиловав. А шах ответил через Спандиар-бека: «Не убью и не отпущу, а так продержу в оковах, пока либо [сам] умрет и избавится, либо даст, как я приказал, триста туманов и обретет свободу».

А в это время знатные мужи и советники, бывшие при дворе государя, — и из иноплеменников, какими были Спандиар-бек, Угурлу-бек и многие другие, и вельможи из христиан, какими были ходжа Назар, ходжа Султанум, Мирвели, мелик Айказ и многие другие — сказали католикосу Мелкисету: «Положение твое стало безвыходным, так что ты должен дать [деньги] и избавиться от него».

Так вот, в главе сей речь идет о ста туманах мугады; и до сих пор рассказ мой шел по одному руслу, поэтому мы писали без колебаний; отныне же рассказ делится на два направления, и обширность повествования прибавляет нам трудов. И так как не у кого было нам выяснить, [который из этих] рассказов достовернее, нам пришлось записать оба. Некоторые из рассказчиков (а их было особенно много) говорили, будто католикос Мелкисет, враждуя с католикосом Давидом, непрестанно противодействовал ему, соперничал [с ним] и пытался перехватить власть Давида [175] , не давал /220/ [ему] покоя и мира, и посему Мелкисет задумал взвалить на себя тяжкий налог, дабы из-за тяжести налога католикос Давид не стал бы больше владычествовать, первенствовать, возбуждать и смущать, а отошел, и, когда тот отойдет, он Мелкисет, станет без помех управлять католикосатом. Поэтому Мелкисет написал шаху прошение: «Если государь соблаговолит сжалиться над нами и, разобравшись, пожалует нам католикосскую власть, мы из года в год будем давать в государев диван ежегодно по сто туманов на жалованье царским слугам». А царь узрел [здесь] большую выгоду для себя, поэтому, склонившись, снизошел до предложения Мелкисета, исполнил его просьбу и пожаловал ему католикосскую власть вместе с написанным и скрепленным печатью царским приказом. И Мелкисет, объезжая всю страну, правил как католикос всем населением армянского происхождения, а католикос Давид остался в стороне, отказавшись с ненавистью от соперничества, и, подобно зверю, заключенному в клетку, ждал и мечтал об удобном случае.

Итак, мы уже говорили, что повествование наше делится на две части; так вот, то что мы записали, это одна [часть] — так рассказывали нам какие-то [люди], и их было особенно много.

А иные из рассказчиков говорили, будто шах наложил на Мелкисета штраф в триста туманов, а Мелкисет не мог заплатить его; но, оказавшись в безвыходном положении, вынужден был волей или неволей согласиться выплатить, поэтому написал и послал шаху грамоту по следующему образцу: «Приказано вашим величеством, чтобы я выплатил триста туманов; я обязался дать /221/ триста туманов, но платить буду три года: буду в течение трех лет ежегодно платить по сто туманов и покончу [с этим], ибо за один год не смогу выплатить». А шах взял эту расписку католикоса Мелкисета, освободил его из заключения, дал ему приказ и католикосскую власть. Но в главном дафтаре государева дивана шах записал не так, как было в расписке католикоса, мол, дам триста туманов, и ни копейки больше, а так: «Католикос Мелкисет домогался католикосской власти в Эчмиадзине и обещал платить в год по сто туманов мугады, в царский диван, посему мы пожаловали ему католикосскую власть, дабы он управлял [католикосатом]». И никто не знал, что шах так записал: ни католикос, и никто [иной] из армян. А когда узнали, то никто ничем уже не мог помочь, ибо невозможно было уничтожить приказ такого властолюбивого царя или же вычеркнуть из царского и диванского дафтара то, что было [там] записано.

До сих пор шло [изложение] второго толкования, как поведали мне некоторые, а ты выбери, что тебе нравится или же тот из двух рассказов, который соответствует твоему умозаключению.

Итак, так или иначе, но достоверно и точно на католикоса Мелкисета была наложена мугада в сто туманов, которую он платил из года в год. Из-за него на святой Эчмиадзинский Престол свалилась мугада и престол попал в кабалу.

Это было несправедливое, необоснованное и тяжкое бремя, невыносимое иго и неизбывное ярмо для святого Эчмиадзинского престола /222/ и безутешное горе и неуемная скорбь для всех армян — духовенства и мирян.

Католикос Мелкисет после освобождения из заключения и получения католикосской власти [прилагал] огромные усилия, чтобы избавиться от обещанного налога, старался уплатить его. Он начал объезжать армян с целью сбора [денег] и отправился в первую очередь в Тифлис, оттуда в Тавриз, а оттуда в Исфахан.

И когда год кончился, шах удержал в памяти и не забывал об этом, поэтому послал к Мелкисету четырех начальников из своих царских слуг, чьи имена были Зиал-бек, Асад-бек, Чрах-бек и Баграм-бек, мол, отдай мугаду, что обещал уплатить в государев диван, царским слугам — для раздачи им жалованья. И было это злым бедствием и несчастьем и неизбывным ярмом для католикосата, ибо бремя пало на бремя: не было на руках готовых денег, чтобы дать гулам, поэтому гулы вместе со своими слугами и скотом остались и сели [на шею] католикосу и брали у католикоса все, что им было нужно, как для питания, так и для прочего.

А католикос и из-за царской мугады, и из-за требований этих гулов выезжал обходить армянское население. И куда бы ни поехал католикос — ездили вместе с ним и гулы, и обременяли народ разными требованиями для [удовлетворения нужд] своих и скота своего. За столом они никогда не обходились без /223/ вина, расходов на них было немало, а времени [у них] на пьянство было бесконечно [много].

Во время скитаний католикоса по всей стране, [когда он обходил] прихожан, где по закону имел он доход, получал его, а когда этого было недостаточно, чтобы [покрыть] расходы свои и гулов и [уплатить] мугаду, тогда хватал невинных людей, не провинившихся и не согрешивших ни в чем — будь то епископ, монах, иерей или мирянин, возводил на них необоснованный поклеп, взыскивал [с них] деньги, а самих отдавал в руки воинов-гулов, которые вешали их за ноги и били дубинами до тех пор, пока, как и хотели, брали у них деньги, и тогда только отпускали их.