Тахмасп-Кули-хан хотел в первую очередь, еще до эчмиадзинских камней, переслать десницу Лусаворича, ибо, рассудив, понял, что, пока разрушат стены и подготовят все снаряжение для их перевозки, [тем временем] пройдет много дней и выйдет задержка, а кроме того, переброска камней будет [продвигаться] медленно и с трудом, по этой причине он хотел в первую очередь послать десницу. Поэтому он снарядил воинов, чтобы те отвезли десницу в Исфахан. И еще Тахмасп-Кули-хан приказал одному священнику из светских, по имени Иованнес, уроженцу того же селения Эчмиадзин, человеку сведущему и мудрому в словах и делах, отправиться вместе с воинами, чтобы прислуживать деснице. И вот выделенные воины и тэр Иованнес взяли десницу Лусаворича, Евангелие в золотом окладе и серебряный крест, взяли все эти три [святыни] и выступили из Еревана, ехали, пока не добрались до города Исфахана. Когда они приближались к Исфахану, по повелению шаха навстречу деснице Лусаворича вышло все армянское население Исфахана с хоругвями, Евангелием, ладаном, свечами и песнопениями, они (армяне) принесли ее с большими почестями в дом к ходже Сафару и положили вместе с мощами святой девы Рипсимэ и другими святынями, бывшими там. Вот по этой причине и таким образом десница нашего /212/ просветителя святого Григора попала в Исфахан.

А Тахмасп-Кули-хан, отправив десницу Лусаворича, усиленно хлопотал об отправлении камней, поэтому сам со множеством воинов отправился в Эчмиадзин. Разрушив [стены], они извлекли достославные камни. Вот они, эти камни: святой Престол, на котором совершается священная проскомидия, колонка этого престола; камень с Места сошествия Христа; купель; один камень с южных ступеней алтарного возвышения и один камень с северных ступеней алтарного возвышения, поскольку главный алтарь имеет ступени с обеих сторон — северной и южной; четыре камня из четырех углов церкви с внешней стороны; два каменных подсвечника, в которые клали и зажигали большие мироносицкие свечи [171] ; три других камня из тесаных камней алтарного возвышения — всего пятнадцать камней. Эти камни извлекли из Эчмиадзинского храма, завернули их в кожу и зашили. И затем снарядили воинов во главе с Нагди-беком [172] . А тэр Иованнес, посланный вместе с десницей Лусаворича для прислуживания, уже вернулся из Исфахана; ему и было поручено во-второй раз отправиться с камнями в качестве прислужника. Затем приготовили телеги — сколько нужно было для камней, нагрузили их, впрягли волов и потащили, пока не довезли до города Исфахана. Но в город [их] не ввезли. За городом, близ ворот Тохчи, расположено магометанское селение иноплеменников, называемое Батун; довезли камни до этого селения и положили под куполом, возведенным близ селения. И когда подъезжали с камнями к этому селению, все армяне, /213/ обитавшие в городе Исфахане, вышли по приказу градоначальника навстречу с крестами и Евангелиями, ладаном, свечами и песнопениями, пока [их] не привезли в селение Батун и не сложили под куполом.

И оставались камни там под куполом, кто говорит, два года, а кто говорит, семь лет, а некоторые говорят, больше либо меньше. И вот жители селения Батун подали шаху прошение, мол, просим государя повелеть вынести камни эчмиадзинские из нашего селения и перенести в другое место, ибо мужчины нашего селения умирают и нивы наши больше не дают такого урожая, как прежде. Поэтому шах приказал вывезти камни оттуда и повезти к джугинцам. Так и было сделано. Когда приблизились к Джуге, как и прежде, все духовенство и миряне с крестами и Евангелиями, ладаном, свечами и духовными песнопениями принесли и положили камни в церковь Ходженц, где они и находятся по сей день.

Когда камни эти, извлекши из [стен] Эчмиадзина, отправили в Исфахан, был 1063 год нашего летосчисления (1614), а когда достигли они Исфахана, год сменился и наступил 1064 (1615) год; и уж после этого мы прибыли в Исфахан, увидели камни собственными глазами, посчитали, а затем записали.

Воины, выделенные Тахмасп-Кули-ханом сопровождать католикоса Мелкисета, имя главы которых было Тахмасп-Кули-бек, привезли его в город Исфахан. Шах думал, что, как только католикос Мелкисет прибудет в Исфахан, его тотчас же заключат в темницу и возьмут под стражу, но тот был на свободе и католикосской властью правил христианами армянского происхождения, /214/ проживающими в Исфахане и всех окрестных областях. Итак, год, в котором увезли камни, мы установили и записали, а [год, когда] увезли десницу Лусаворича и католикоса Мелкисета, не установили, поэтому и не записали. И так и было.

Как мы выше рассказали, католикос Давид отправился ко двору шаха и донес на католикоса Мелкисета, а шах разгневался на Мелкисета, сверг [его] с патриаршего престола и сослал, в Исфахан. Католикос же Давид остался там, в стане, при дворе шаха; находился там и Амиргуна-хан, хозяин и владетель всего Араратского гавара и святого Эчмиадзина.

Однажды шах устроил пир и восседал на празднестве; перед ним стояли все нахарары и вельможи его, присутствовали на этом празднестве Амиргуна-хан и католикос Давид. Шах любезно заговорил с католикосом Давидом и сказал: «Мы пожаловали тебе католикосскую власть в Эчмиадзине, так ступай, сядь /215/ в Эчмиадзине и управляй католикосатом». И Давид с мольбой обратился к шаху: «Государь мой, поручи меня хану, поручи меня хану». Тогда шах обратился к Амиргуна-хану, поручил ему католикоса Давида, мол, с должным попечением относись к халифу, отцу нашему. А Амиргуна-хан, поклонившись в пояс и положив руку на голову себе, ответил на слова шаха: «На голове моей имеет он место для отдыха». [173]

Покуда шах находился в Грузии, были там и католикос с Амиргуна-ханом; а когда шах, выехав [оттуда], направился в Персию, Амиргуна-хан и католикос Давид вернулись в Ереван: хан — в свое ханство, католикос — в свой католикосат. Пока шах был в области Атрпатакан, в ближних городах и областях, Амиргуна-хан, боявшийся шаха, воздавал почести католикосу Давиду и был любезен с ним; а когда шах отдалился, страх покинул сердце хана и он стал относиться к католикосу Давиду грубо, не почитал [его] и не беседовал [с ним], а когда говорил, то говорил надменно, ибо не желал, чтобы в Эчмиадзине сидел Давид, а хотел Мелкисета. Поэтому хан вел себя угрюмо и [неохотно] беседовал с Давидом. Говорили даже, что хан пытался как-нибудь потихоньку убить Давида. Некоторые говорили, будто причиной этого раздора были тайные и скрытые ухищрения католикоса Мелкисета, ибо, хотя он и находился в Исфахане, он не оставлял хана без писем и посланий с изъявлениями дружбы и всегда тайно посылал их ему. И еще Мелкисет в сане католикоса был /216/ более щедрым и расточительным в деньгах и других вещах [по отношению] к вельможам и воинам и их единомышленникам, [чем Давид], поэтому хан и все другие желали Мелкисета, но не Давида.

В то время, когда османский сардар по имени Окуз-Ахмат-паша напал на Ереванскую крепость, шах, чтобы поддержать крепость, приехал в Ереван и остановился в Гарнийских горах. Когда сардар вернулся из Еревана в Эрзерум, шах все еще пребывал в нагорных областях, а католикос Давид, опасаясь, как бы хан тайно не замыслил убить его, в отчаянии от страха, еще раз без ведома хана отправился к шаху и предстал перед ним. И когда шах спросил Давида, как он себя чувствует, Давид сказал на иноплеменном наречии: «Патшахум, Занки-чайинтан мана пир ичум су верматилар» [174] (Занки-чай — большая река в Ереване, протекающая ниже крепости). И из этого обвинения шах понял, что это Амиргуна-хан не дает покоя Давиду и не признает его; понял также и то, что хан не признает Давида из-за Мелкисета, поэтому он не рассердился на хана, даже оказал ему некоторое предпочтение, а воспылал сильным гневом на католикоса Мелкисета, ибо узнал также, что Мелкисет, пребывая на свободе в Исфахане, правит [народом] как католикос без разрешения шаха. Поэтому он приказал снарядить воинов и отправить их в Исфахан, чтобы они, схватив Мелкисета, привели его закованным к шаху. И сейчас же послали одного из государевых слуг, по имени Чарказ Ибрагим, который, прибыв в город Исфахан, не нашел там католикоса Мелкисета, /217/ так как тот отправился в Гандиманский гавар. Чарказ Ибрагим тоже отправился в Гандиман и нашел католикоса в селении Катак. Схватив и заковав, он привез его в Исфахан и оттуда — к шаху, который в это время прибыл в Вайоцдзор, то есть Ехегадзор, куда в царский стан и привез Чарказ Ибрагим католикоса Мелкисета и представил шаху. Но шах не стал судить Мелкисета, а, оставив его в оковах, двинулся из Вайоцдзора и направился в Нахичеван.