Она только в своем синем платье и на каблуках средней высоты. Линия ее спины под этим углом умоляет о том, чтобы я положил руки на ее талию, затем на бедра, пока я вхожу в ее влажную пизду снова и снова.

– У меня есть чай и немного закусок. – Она возится с чем-то над головой. – Что ты хочешь съесть...

Ее голос затихает, когда я хватаю ее за руку и кручу ее вокруг себя так резко, что она задыхается. Ее глаза расширяются от удивления, но щеки пылают от безошибочного желания. Оно настолько пылкое, что я чувствую его на своем языке, рву его зубами, режу его ножом.

– Ты, - отвечаю я на ее вопрос.

Ее грудь поднимается и опускается так быстро, ее сиськи упираются в платье и в мое лицо, умоляя взять их в руки.

Судя по маленькому пику на ткани, я догадываюсь, что на ней нет лифчика.

Один способ это выяснить.

Я хватаюсь за бретельки платья и срываю его с ее плеч, позволяя ткани упасть на талию.

Ее голые сиськи мягко подпрыгивают, они больше, чем я видел из окна в тот день, и более упругие.

Ее визг совпадает со звуком рвущейся одежды, прежде чем она скрещивает руки над сосками, как какая-нибудь модель нижнего белья.

– Опусти руки.

– Ч-что? – Ее лицо приобрело глубокий оттенок красного.

Я отталкиваюсь и смотрю на нее сверху вниз.

– Ты слышала меня. Опусти руки.

– Ты не имеешь права указывать мне, что делать. – Ее голос едва шепчет, вызов почти не чувствуется.

Она хочет этого, просто не знает, как отдаться ему.

– Было приятно знать тебя, Джорджина. Я поворачиваюсь.

– Подожди.

Я останавливаюсь, но не смотрю ей в лицо.

– Ты уходишь? Вот так просто?

– Просто так. Если только…

Я поворачиваюсь и застаю ее в той же позе, ее грудь поднимается и опускается сильнее, быстрее, почти неконтролируемо.

– Если только что?
– пробормотала она.

– Ты делаешь то, что тебе говорят, и я имею в виду не только опускание рук. Когда я что-то приказываю, я ожидаю, что ты подчинишься без вопросов. Я не терплю неповиновения. Это последний раз, когда я повторяю это, так что слушай внимательно. – Мой голос понижается. – Брось эти гребаные руки.

Проходит целая секунда, но она медленно опускает руки по обе стороны от себя, снова обнажая передо мной свои сиськи.

Хорошая девочка, мой маленький Лепесточек.

Ее розовые соски напрягаются, когда я подхожу к ней, и она старается держать лицо прямо, но судорожные движения и пунцовые щеки выдают ее.

Такая хрупкая вещь, моя любимица.

Я возвышаюсь над ней, мои пальцы медленно обводят твердые соски, превращая их в тугие бутоны. Ее глаза трепещут, как будто хотят закрыться, а ее тело прижимается к моему.

– Тебя это возбуждает?

– Ч-что?

– Когда я говорю тебе, что делать.

Она прикусывает внутреннюю сторону щеки, но ничего не говорит, и это весь ответ, который мне нужен.

– Как насчет этого?

Я сильнее сжимаю ее сосок, вызывая хныканье ее розовых губ.

– Тебе нравится, когда тебе больно, моя любимица?

Ее глаза расширяются, когда она смотрит на меня. Я не знаю, из-за имени или из-за вопроса, или из-за того и другого.

Я думал, что это было бы маловероятно, но судя по вине в этом мутном взгляде, она думала об этом, и ей это нравится больше, чем она хочет признать.

Пошел я.

Я знал, что у моего маленького Лепесточка есть нечто большее, скрытое под обычной жизнью, которую она так хорошо ведет.