— Ну так надо откормить его. Завтра посмотрим, из какого он теста.

Сказав это, Креонт удалился.

— Вставай, убивец, — велел Скариф тоном совсем не злобным, а даже, странное дело, каким-то участливым, заботливым, — сейчас пойдёшь на ужин, а потом спать. Завтра трудный день. Парни всё дерьмо из тебя выбьют. Ступай вон за тем малолеткой.

Он указал палкой на мальчишку лет десяти, ожидавшего поодаль.

Тот отвёл Бергея в небольшой тёмный зал со столами и лавками. Зажёг лампу. Поставил перед юношей большую миску ячменной каши, щедро сдобренной салом. Принёс кружку кислого вина и лепёшку. И сел напротив.

Бергей покосился на него исподлобья. Мальчишка был довольно смугл, черноглаз. Ещё во дворе, в последних лучах заходящего солнца Бергей обратил внимание, что густые всклокоченные волосы провожатого горят рыжим пламенем.

Мальчишка прямо-таки источал любопытство.

— Тебя ведь не для кухни купили? — спросил он дружелюбным тоном.

— Похоже, что нет, — буркнул Бергей, сунув ложку в рот, — а ты кухонный раб?

— Я буду гладиатором, — насупился мальчишка, — самым великим из всех. Мой отец был воином. И я стану.

— А откуда твой отец?

— Он из галатов, — сказал рыжий с гордостью.

Бергей, будучи отпрыском благородного рода, был образован, как подобает тарабосту и, конечно, имел некоторые познания о многих народах, живущих вокруг Дакии и даже не очень близко к ней. Разумеется, был наслышан и о галатах, родичах соседей даков, теврисков и скордисков. Эти высокие, светлокожие и светловолосые или рыжие усачи некогда огнём и мечом прошлись по Элладе, разорили Дельфы, а потом переправились через узкое море и основали сильное царство.

— Из галатов? Ты, вообще-то, не похож на галата, — хмыкнул Бергей, — темноват.

— Здесь света мало.

Бергей взял в руку лампу, поднёс ближе к лицу мальчика. Усмехнулся.

— Всё равно темноват.

— Это потому, что моя мать сирийка, — смущённо буркнул тот.

Бергей подумал, что сирийцем парнишка быть явно не жаждал. Хотел в галаты.

— Как тебя зовут?

— Фламма, — ответил мальчик.

Пламя. Мать сирийка, отец галат, а прозвище римское.

— Тебя эти так зовут?

— Нет, — сердито ответил мальчик, — это я сам себе придумал. Когда стану великим гладиатором, весь Рим будет моё имя выкрикивать!

— Ясно. А эти как зовут?

— Минут, — буркнул мальчик, и добавил, — иногда ещё Скатон.

Скатон — миска. Минут — мелкий.

Бергей некоторое время ел молча. После рудничного прогорклого варева эта трапеза казалась пищей богов.

— А почему ты хочешь стать гладиатором? — спросил юноша.

— Потому что их все обожают. И подарки дарят. И едят они от пуза. И слава знаешь, какая? Когда кого убьют, то иногда даже статуи им ставят.

Гладиаторы.

Бергей пытался припомнить, что рассказывали друзья отца об этом обычае красношеих. По правде сказать — немного. Дескать, любят римляне кровавые зрелища. Норовят стравить друг с другом своих пленников и собираются большими толпами смотреть, как эти бедолаги режутся насмерть.

«Когда кого убьют».

«Когда». Не «если».

— Так их ведь убивают, — заметил Бергей, — на потеху красношеим.

— Кому? — не понял Фламма.

— Римлянам.

— Ну и что. Все умирают. Лучше так, чем до старости на кухне торчать, как старый Сальс.

Бергей вспомнил рабов-поварят в родительском доме. Он никогда не задумывался, довольны ли они своей долей. Сам бы он такой не желал. Но Фламма ведь, похоже, раб с рождения, другой жизни и не знал.

А мальчишка ещё добавил гирьку на весы, что измеряли преимущества бытия гладиаторов:

— И женщин им приводят красивых.

— Тебе рановато о женщинах думать, — фыркнул Бергей.

Фламма надулся. Смотрел, как Бергей куском лепёшки вычищает миску.

— Тебя, наверное, ретиарием сделают.

— Кто такой ретиарий?

— Это рыбак. У него трезубец и сеть. А я, когда вырасту, непременно стану секутором.

— А это кто такой?

— У него щит большой, как у легионера, меч, и шлем красивый. И он с ретиариями дерётся. А ещё лучше мирмиллоном, у него ещё красивше шлем.

— Значит, я стану ретиарием, а ты меня убивать будешь?

Фламма замялся. Не ответил.