Луций удивился и чуть было не сказал «нет», ибо прекрасно помнил запреты Марциала и обещания всяческих кар. Но ведь были…

— Д-да, — ответил он всё же неуверенно.

— Слышал? Действительно? — Калвентий даже привстал, — значит, это правда? Тиберий не врал?

— Об этом много говорили в лагере, в Апуле, — признался Луций, — в самом конце войны, перед выступлением против недобитых варваров. Я потерял в том деле руку.

Сказал он это голосом вовсе не скорбным, а даже как будто с некоей гордостью. Он не раз вспоминал злополучную последнюю битву Дакийской войны. Холодный заснеженный лес, варваров, которые рубились так, будто уже попрощались с миром живых и хотели лишь забрать врагов с собой, в царство смерти. И страшную боль, от которой он едва не умер, когда один из них отрубил ему часть руки. Воспоминания, в общем-то, безрадостные. Но сейчас он чувствовал, что увечье возвысило его в глазах иринарха.

— В деле с ликантропом?

— Нет, в битве с варварами.

— А что ты знаешь о звере?

— Ну… — замялся Луций, — по правде, немного. Он перебил немало наших. Один раз даже прямо в лагере. Но я не видел, его быстро изгнали, дело было ночью. Потом мы выступили с «быками» на север и чем всё кончилось, я не знаю.

— И что же, действительно, это был получеловек-полуволк?

— Я не видел. Но кто видел, говорили, что это страшная зубастая тварь. Здоровенная. Ходили слухи, что её невольно призвал из оркова царства тот декурион, что привёз цезарю голову Децебала.

— Тиберий Максим? Он сейчас здесь живёт, в Филиппах. Мой помощник в деле Метробия.

Настала очередь удивляться Луцию.

— Я не то, чтобы знаком с ним, — сказал Диоген, — видел в прошлые Сатурналии. Не уверен, что он меня вспомнит.

Калвентий вздохнул.

— Н-да. Ликантропы, эмпусы… Как всё стало сложно. Нет, чтобы по старинке резать людей, за деньги. И мотивы простые, и что делать с такими душегубами понятно, да и ловить не так уж сложно. А с этими как?

Он вновь посмотрел на книгу, которую всё ещё держал в руках.

— И венефики-отравители… Ладно. Пожалуй пойду.

Басс шагнул к двери. Остановился.

— Слушай, а продай-ка мне эту книгу про отравителей.

— Она пока всего одна, — смутился Диоген, — и редкая. Госпожа Софроника желает, чтобы такие перед продажей переписывали.

— Ну так перепиши. Я её куплю, обещаю.

Диоген воссиял. Определённо, у него открылся новый талант. Вот бы его превратить в талант полновесный.

Талант — античная мера веса, около 26 килограмм.

Калвентий попрощался с Луцием, условился с ним встретиться, если узнает что-то новое. И удалился.

Не успел Диоген вернуться к чтению, как перед входом в лавку восьмёрка рабов опустила на мостовую роскошные носилки. В них приехал молодой мужчина, одетый богато, совсем не по эллинской моде. Он вошёл внутрь, поглядел на Диогена, будто муху увидел, и сказал небрежным тоном:

— Ты новый раб Софроники? Я оставлю подарок для твоей хозяйки. Смотри, отдай его только в её руки, в целости передай! Я потом всё проверю и спрошу, если что не так!

Ну, вот, началось. То самое, о чём его предупреждала Софроника.

— Уважаемый! — новоиспечённый книготорговец ответил громко, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — я человек новый, потому сам представлюсь. Моё имя — Луций Корнелий Диоген, я римский гражданин и отставной легионер. И уж, конечно, не раб. А теперь, пожалуйста, назови своё имя!

Незнакомец поначалу не сказал ничего, слов не нашлось. Он ошалело посмотрел на Луция, будто статуя заговорила с ним человеческим голосом.

— Я Гай Юлий Антиной, — ответил он, справившись с удивлением.

Тон, впрочем, так и остался высокомерным.

Антиной положил на стол нечто, завёрнутое в вышитую ткань и сказал Диогену:

— Отдай это… — он скривил губы в усмешке, — своей хозяйке. Гражданин.

Он вышел наружу. Луция хотя и разозлил пренебрежительный тон молодого человека, но любопытства не убавил. Диоген выглянул за дверь, посмотреть, что это за чудо его посетило.

Красавчик важно сел в лектику, рабы подняли её и удалились.

Диоген уже хотел вернуться в лавку, но тут заметил, что и за визитёром, и за ним самим наблюдали ещё двое молодых людей, одетых в белоснежные тоги. Один из них был довольно толст, на его пухлых пальцах блестело по перстню. Другой выделялся меньше.

— Смотри-ка опять Антиной в лавку Софронике заходил. Домой она его не зовёт, так он сам сюда таскается, — сказал толстяк, — как собачка.

Его приятель ответил:

— Не пойму, чего он за ней увивается. Она же старуха совсем. Шутка ли, за тридцать уж. Пора внуков нянчить. Был бы он беден, а она, наоборот, богата, я бы ещё понял.

— Да уж, с его-то деньгами клеиться к саге…

Правая рука Диогена сжалась в кулак. На скулах заиграли желваки. Богатенькие мальчики это заметили.