Потом солдаты спросили, как меня зовут и в каком я классе.

— Меня зовут Хыонг. Мне тринадцать, и я учусь в шестом классе, дяденьки.

— Какая высокая для своих лет! — подметил второй солдат.

Тот, что помоложе, достал темно-зеленый вещмешок. Казалось, он набит доверху, и я понадеялась, что внутри найдется письмо от дяди Тхуана. Бабуля мне рассказывала, что на фронте с отправкой писем сложновато, так что лучше ждать, что вести о наших близких принесут нам их товарищи, когда вернутся на Север. Они-то доставят нам письмо или опустят его в какой-нибудь почтовый ящик.

— Совсем дурная стала, — бабуля вдруг рассмеялась. — Хотела чай заварить, но у нас его нет! Никогда еще такого не случалось… — Ее голос нервно дрогнул — непонятно почему.

— Мама, не переживайте. Нас напоили ваши соседи.

Бабуля взяла бутылку с водой.

— Извините, у нас только одна чашка.

Я повернулась к нашей печурке и подбросила в огонь еще пару веток. Пламя взревело, и в воздух взметнулось несколько крошечных искр. Нельзя понапрасну растрачивать такой огонь, подумала я и, потянувшись к мешку, привезенному тетушкой Хань, достала последнюю горстку риса. Этого хватит на две тарелки водянистой каши. Я высыпала рис в ведро, наблюдая за тем, как он сыплется сквозь завесу пара.

Старший солдат прочистил горло.

— Мама, мы слышали про бомбежки, но и не думали, что дело так плохо.

Повисла тишина. Я добавила в кастрюлю воды. Меня окутало тепло от огня.

— Мама, мы принесли известия о вашем сыне, товарище Нгуен Хоанг Тхуане.

— Как он? Жив, здоров? — спросила бабуля, дрожащими пальцами сжав подол юбки.

Вместо ответа оба солдата сперва встали, а потом опустились на колени. Тот, что помоложе, развязал свой вещмешок и достал обеими руками солдатскую униформу. Второй же вынул несколько писем.

— Мама… — Они протянули одежду и письма бабуле.

— Нет!

— Товарищ Нгуен Хоанг Тхуан был храбрым воином, — услышала я, а потом перестала различать слова. Всё вокруг поплыло и смазалось. Я подползла к бабуле. Она плакала, и плечи ее то поднимались, то опадали.

— Мы вам соболезнуем, мама. Товарищ Тхуан попал в засаду. Он отважно бился с врагом.

Бабуля взяла дядину одежду и уткнулась в нее.

— Thuan oi, oi con oi. Con ve voi me di con oi! [19] — взмолилась она сквозь слезы.

Я крепко прижалась к ней. Мой дядя Тхуан погиб. Дядя Тхуан, который подбрасывал меня над собой и щекотал, пока я не начинала кататься от смеха. Дядя Тхуан, который бесстрашно взбирался на деревья sau [20] , чтобы достать мне самые спелые плоды, и мастерил мне самых красивых воздушных змеев.

— Мама, мы понимаем, как вам сейчас больно и тяжело. Но, уверяем вас, ваш сын погиб не напрасно. Мы как его товарищи сотрем врага с лица земли.

Бабуля покачала головой, точно не желала больше это слушать.

— Скажите… вы близко его знали?

— Мы служили с Тхуаном в одной части, мама. Он был нам как брат. Каждого добром окружал.

Бабуля погладила письма, обвела кончиком пальца изгибы дядиного почерка.

— И еще кое-что, — солдат постарше протянул еще одно письмо. — Это для его возлюбленной, госпожи Тху.

Бабуля осторожно взяла письмо и натужно сглотнула.

— Тхуан хотел на ней жениться. Я даже начала копить на их свадьбу. На этот счастливый день. Для них и для нас.

— Знаем, мама. Тхуан нам рассказывал, что ждет не дождется свадьбы и очень хочет, чтобы вы на ней спели.

— К Тху я схожу завтра, — сказала бабуля. — Вы… голодны?

— Спасибо, но нам пора. — Солдат постарше слабо улыбнулся. — у нас тут учения, мама. Но командир велел сперва вас навестить.

Бабуля кивнула.

— Берегите себя… чтобы снова увидеться с близкими.

Солдаты поклонились. Крыша лязгнула под сильным порывом ветра. Где-то у соседей во дворе маленький мальчик позвал маму, но вскоре его плач затих вдали.

Я опять повернулась к огню. Он уже затухал, оставив после себя полусгоревшие, тлеющие угольки. И вот я уже ничего не слышала и не чувствовала, кроме удушливых объятий зимы.

Мы с бабулей сделали в честь дяди Тхуана алтарь. Его фотографий у нас не сохранилось, так что перед тарелочкой с благовониями лежали только его вещмешок и одежда. Бабуля три ночи подряд молилась о том, чтобы дядина душа попала на небеса. Наша хибарка полнилась ее шепотом, ритмичным звоном деревянного колокольчика и пахучим дымом благовоний.