— Да, я прихожу сюда каждые выходные.

— Знаю. Вы прекрасно ладите с туристами. Особенно с американскими мамашами.

— Выходит, вы обо мне многое знаете, — усмехнулась она, добавляя ультрамарина в тени на складках его пиджака. — Но сейчас, прошу вас, помолчите. Я занимаюсь вашим лицом.

К ее удивлению, заказчик действительно замолчал, хотя по искоркам в глазах она видела, что он с трудом сдерживает рвущееся наружу веселье. Оливия решила, что этот молодой человек хоть и несносен, но вполне приятен и даже мил. Он ведь поделился с ней своей последней сигаретой.

— Как тут тихо и спокойно, когда вы молчите, — произнесла она наконец. — Ну что же, я почти закончила. Пока оставлю все как есть, а доделаю уже в мастерской. Вы сможете зайти за картиной в среду?

— Непременно зайду.

Она продиктовала адрес, а юноша в ответ достал визитницу и вынул оттуда свою карточку. Оливия рассмотрела ее. Там были напечатаны только имя, Фабрис Дарнелл, и силуэт писчего пера. И больше ничего. Она подняла взгляд на молодого человека:

— Так вы писатель?

Он слегка поклонился:

— Журналист. Пишу очерки. Это вам не беллетристика; мое перо служит делу социальной справедливости и провозглашению свободы личности в современном обществе.

— По-моему, это и есть самая настоящая беллетристика, — сухо отозвалась Оливия.

— Могу я взглянуть на картину? — Фабрис внимательно изучил будущий портрет. — Вы очень талантливы. Всего несколькими штрихами сумели в общих чертах передать мой характер. Жаль только, что не уделили внимания деталям.

— Я пишу в стиле импрессионизма.

То есть возводите небрежность в ранг мастерства.

— А ведь вы только-только перестали меня раздражать. И тут же снова начали.

— Да, правду никто не любит.

— Теперь вы можете идти, — распорядилась Оливия и накрыла картину тряпицей.

— Это все?

— По-моему, вы получили то, за что заплатили.

Ей показалось, что Фабрис расстроился.

— Позволите остаться и продолжить разговор?

— Нет, — отрезала она. — Вы будете отпугивать потенциальных клиентов, а я не прочь поймать в свою паутину еще парочку мух.

Девушка говорила решительно, и молодой писатель, похоже, смирился с тем, что его прогоняют. Но тут у него на губах наконец полностью расцвела та самая обещанная улыбка, которая оказалась очень милой, хоть и немного грустной.

— Что же, тогда до встречи через три дня. Всего доброго, мадемуазель Оливия Олсен.

— Всего доброго, месье Фабрис Дарнелл.

Он с поклоном приподнял шляпу и пошел прочь, не оглядываясь. Она же провожала его взглядом, пока стройная фигура молодого человек не смешалась с толпой гуляющих по берегам Сены.

В паре миль от того места, где расположилась с мольбертом Оливия, Антуанетта д’Аркур [1] наблюдала за тем, как раздевается ее подруга. Длинные руки Арлетти [2] потянулись за спину, к застежкам лифа, и в этот момент она поймала на себе взгляд Антуанетты.

— Что ты на меня так смотришь?

— А разве нельзя?

— Можно. Но ты хмуришься. О чем задумалась?

— О том, как мало в тебе грации.

— О, вот спасибо. Весьма лестно. — Арлетти бросила бюстгальтер на стул и принялась растирать вмятины, оставленные жесткими швами на небольшой груди с торчащими темными сосками. — Как хорошо, что я тебя спросила.

— Не делай вид, будто обиделась. Ты сама знаешь, какая ты красавица.

— Ноя всего лишь дитя народа. А вот ты, как всем известно, знатная герцогиня.

— Всем также известно, что в наши дни актриса гораздо важнее герцогини.

— Даже самой испорченной?

Антуанетта откинулась на кровати и улыбнулась.

— Не передергивай. Ты просто чудо. Такая худенькая…

— И снова благодарю.

— Нескладная…

— С каждым разом все лучше!

— Да и глупенькая, если начистоту…

— О, конечно, давай начистоту, дорогая!

—…Но весь Париж лежит у твоих ног!

Арлетти скинула туфли и уставилась на свои узкие ступни.

— Что-то не вижу здесь всего Парижа.

— Во всяком случае, я-то точно у твоих ног.

— Как странно. Всего мгновение назад ты держала меня за горло