Погода стояла теплая, и топить старую железную печь пока не было необходимости, поэтому Оливия ограничилась тем, что разогрела на ужин банку консервированной фасоли на той же маленькой спиртовке, где растапливала даммару [3] , которой покрывала готовые картины.

Оливия ела прямо из банки, выйдя на балкон, что позволило не только насладиться замечательным видом, но и отгородиться от ароматов льняного масла, дегтя, воска, холста и даммары, пропитавших комнату; Де ла Феи не были идеальными домовладельцами, но обладали редким достоинством: безразличием к запахам, сопровождающим ремесло художника. Самой Оливии они даже нравились, но мало кто из ее знакомых разделял это чувство.

Быстро работая ложкой, Оливия вернулась к утренним размышлениям о том, насколько далеко она забралась от родного Линдстрема. Да, в родительском доме она ела гораздо чаще и разнообразнее, но сейчас, глядя на раскинувшийся у ног Париж, просто не могла предаваться унынию.

Париж! Этот город имел над Оливией магическую власть с самого ее детства. Виной всему была мать, которая, по мнению остального семейства, забивала дочери голову романтическими глупостями.

Семейство — или большая его часть — перебралось в Америку в 1860-х годах, когда в Швеции выдалось несколько неурожайных лет подряд. Олсены быстро влились в местные дружные сообщества, считая себя истинными американцами, однако не забывая о своем наследии. Больше всего они ценили трудолюбие, упорство, благочестие и полное отсутствие воображения. Но Оливии этого было мало, чтобы ощутить себя по-настоящему живой, и мать оставалась единственным человеком, который ее понимал.

Правда, Гитте единственная из семейства Олсен побывала во Франции и своими глазами видела знаменитый сад Клода Моне с его полными кувшинок прудами и мостиком в японском стиле. Эта поездка, хоть и произошла до рождения дочери, нашла отражение в имени, которое позже получила девочка: Оливия Живерни [4] .

Оливия честно старалась придерживаться правил семьи Олсен, сочетая американское жизнелюбие с крепкими шведскими корнями, но ей хотелось большего, и она скопила денег на переезд во Францию.

Закат залил Париж морем багряно-малинового, смывшего всю грязь с улиц города и наделившего его блеском и таинственностью. Она просидела на балконе до позднего вечера, любуясь роскошью цвета и теней, пока багрянец не растворился в ночной тьме.

В среду утром Оливию разбудил стук в дверь. Как бы она ни ждала прибытия ста пятидесяти франков, столь ранний визит Фабриса Дарнелла ее не обрадовал.

— Еще даже нет девяти! — возмутилась она, запахивая на себе халатик и выглядывая за дверь. — Уходи и возвращайся через час. — От раздражения она даже перешла на «ты».

— Внизу ждет твоя домовладелица, — возразил Фабрис. — Она уже попыталась стрясти с меня твои деньги.

— Давай их сюда.

— Я еще не видел картину.

— Ты что, мне не доверяешь? — Она протянула ему руку ладонью вверх, и он нехотя отсчитал необходимую сумму.

Оливия вернула ему десять франков.

— Сходи в магазин на углу, купи маленький пакет кофе и возвращайся через час. — С этими словами она захлопнула дверь прямо у него перед носом.

К возвращению гостя она привела себя в порядок и распахнула окна навстречу яркому солнечному утру. Вместе с кофе Фабрис принес еще коробку с маленькими бриошами, что помогло ей примириться с таким ранним и бесцеремонным вторжением.

Оливия поставила портрет на мольберт в хорошо освещенной части комнаты, и пока она готовила кофе на спиртовке, Фабрис внимательно его разглядывал.

— Ты хорошо над ним поработала, — сказал он.

— Тебе нравится?

— Очень.

Она заканчивала портрет по памяти, постаравшись передать, как тень от шляпы придает загадочность лицу юноши.

— Я же говорила, что ты можешь положиться на мое мастерство.

Он принял у нее чашку крепкого кофе и стал ходить по комнате-студии, рассматривая картины, составленные у стен по две-три штуки. Не спросив разрешения, он разворачивал те, что стояли лицом к стене. Оливия сомневалась, что у него найдутся деньги купить что-нибудь еще, кроме своего портрета, но не спешила расставаться с надеждами и пресекать вольность посетителя.

— Ты талантлива, — сказал он наконец. — Вот эти виды Монмартра очень оригинальны. А виноградник тут и вовсе волшебный. Контраст между листвой лозы и битым кирпичом передан почти гениально.

— Одна из моих самых любимых тем, — улыбнулась Оливия.

— Заметно. У тебя каждая картина светится любовью к Парижу. Они не продаются только потому, что их мало кто видит.

— Я носила свои работы во все галереи, но на них не хотят даже взглянуть. В Париже полно студентов-живописцев, пытающихся продать свои картины.

— Но ты уже не студент.

— Я даже не студент, — с грустью поправила она. — Хотя с самого приезда сюда беру уроки у Ласло Вайса [5] . Это старый венгр, который живет в Париже с конца прошлого века. Он прекрасный учитель. Вот только я рассчитывала, что смогу заработать живописью себе на жизнь, а это у меня получается с переменным успехом. — Оливия вздохнула. — Придется отказаться от уроков Вайса, мне они больше не по карману.

Очень жаль это слышать.