— Правда?

— Отели удобны, но для любовников слишком публичны.

Услышав эти слова, Арлетти выгнула брови, но Жози не обратила на это никакого внимания.

— У меня есть для тебя чудесная квартирка. Она принадлежит одной моей американской подруге, которая покинула Францию в начале войны. Она будет только рада сдать тебе свое гнездышко.

Арлетти вернулась в «Ланкастер» далеко за полночь. После концерта общество отправилось на поздний ужин, где к ним присоединилась еще одна компания. Было много шума, смеха и выпивки. Актрисе удалось перекинуться с Зерингом лишь парой слов. А еще она едва терпела, когда тот уделял внимание другим. Он был так хорош собой! И когда Арлетти видела, как он с кем-нибудь говорит, в ней просыпалась жгучая ревность.

Ревность! Разве она способна на нее, всегда такая холодная и равнодушная? Она бывала во многих постелях, но ни одно из этих приключений не затрагивало душу. Но сейчас, стоило Зерингу улыбнуться другой женщине или обратить на нее свои печальные глаза, сердце Арлетти разрывалось на части.

Она почти разделась, когда зазвонил телефон. Актриса взяла трубку.

— Как бы я хотел быть сейчас с тобой, — произнес хрипловатый голос.

— Как и я.

— Ты еще одета?

— В одном белье.

— Боже, помоги мне.

— Тебя ждет разочарование, Фавн. — Арлетти посмотрела на свои ноги в черных шелковых чулках. — Я уже немолода. К тому же мне говорили, что я неуклюжа.

— Кто тебе это сказал?

— Те, кто меня видел.

— Мне невыносимо представлять тебя с кем-то другим. — Его голос стал грубее и глуше.

— Меня может та же болезнь. Не беспокойся. Я одна.

— Можно приехать к тебе?

— Нет.

— Ты меня не хочешь?

— Хочу. Но я собираюсь уснуть и увидеть тебя во сне. В безумном глупом сне, от которого мне не захочется очнуться.

— Лань…

— Мой Фавн.

— Мне нравится, когда ты так меня называешь.

— Ты не просто фавн. Ты бог Пан. У тебя его лицо. Наверняка и рожки тоже есть. В тебе явно сквозит чертовщинка.

— Ты правда будешь моей?

— Посмотрим. — И она положила трубку, едва дыша.

Они с Зерингом обменялись банальными фразами, которые звучали миллионы раз из уст миллионов любовников, но для нее они обладали таким эротическим зарядом, что она с трудом держалась на ногах. Голос Ганса-Юргена все еще звучал у нее в ушах — хрипловатый, полный желания. В номере вдруг стало невыносимо жарко, и актриса метнулась на балкон. Луна еще не взошла; значит, никто не разглядит маленькую фигурку посреди темного города. Она лишь еще одна тень в мире теней. Арлетти рухнула в кресло и зажгла последнюю на сегодня сигарету.

Господи, помоги ей. Помоги им обоим.

Она медленно раздвинула ноги, будто принимая любовника, и почувствовала, как бедра с невыносимой нежностью ласкают холодные пальцы ночи. Арлетти опустила затылок на спинку кресла и закрыла глаза. Сигарета упала на пол и потухла на мраморных плитках пола.

Оливия раньше не встречалась с Бланш Озелло, женой управляющего, поэтому, услышав от одного из официантов, что мадам зовет ее к себе, очень удивилась. Мадам Озелло ненавидела нацизм, и это ни для кого не было секретом. Она даже совершила своего рода подвиг: когда ее затолкали в грузовик и увезли в гестапо, Бланш благодаря своему обаянию — или наглости — вернулась оттуда в «Ритц» на «мерседесе».

Сорока с небольшим лет, жизнерадостная и подвижная, она осветляла волосы, подводила большие грустные глаза в стиле 1920-х годов и не жалела помады. Сейчас стройная женщина была одета в американские расклешенные брюки с высокой талией, предмет жгучей зависти Оливии.

— Заходи, детка, — сказала она, как только Оливия заглянула в дверь. — Дай-ка на себя взглянуть. — Нацепив очки в золотой оправе, Бланш взяла девушку за руку и подвела к окну. Всмотревшись, она кивнула сама себе. — Нуда. Чистейшая арийская кровь.

Оливия, которой уже надоела подобная оценка, сморщилась.

— Я американка, как и вы, мадам Озелло.

— О, я знаю. Не сердись. И будь благодарна судьбе за светлые волосы и красоту. И то, и другое в наши дни — настоящее сокровище. И зови меня Бланш. — Она сняла очки и в задумчивости постучала ими по подбородку, глядя на Оливию. — Говорят, ты нравишься Герингу.

— Да. Вот только моей заслуги тут нет.

— Понимаю. Ты его любимый типаж. Похожа на его первую жену — как ее звали? Карин? Ты слишком молода, чтобы знать, но мужчины обычно привязываются к одному типу женщин. К тому же они редко интересуются тем, что скрывается под внешностью. Наверное, ты и об этом пока не знаешь.

— Я только учусь, — мрачно отозвалась Оливия.

— Я еврейка. Ты знала?

— Нет.

— Мои родители — Исаак и Сара Рубинштейн из Нижнего Ист-Сайда. Так что, сама понимаешь, я тут как на пороховой бочке. А почему ты не умчалась обратно в Штаты?

— Я была влюблена.

— Вот как? У меня та же проблема. Клод еще в тридцать девятом просил меня уехать, но я не захотела его бросать. Хотя он лжец, изменщик и негодяй.

— Наш месье Озелло?! — изумленно переспросила Оливия.