Но тут Зеринг взял ее за руку, и кокон тут же восстановился, засияв ровным золотым светом.

Поль, вышколенный метрдотель ресторана «Л’Эспадон», незаметно отвел их к самому уединенному столику, расположенному в углу зала. Там они были не видны остальным посетителям — если только две дамы, сидевшие за соседним столиком, не станут беспардонно оборачиваться, бросая на пару осуждающие взгляды. Впрочем, судя по всему, пресловутые дамы, разряженные по последнему писку моды, собирались сполна удовлетворить свое любопытство. Кокон снова замерцал.

— Ты побледнела, — заметил Зеринг, как только они уселись на обитые бархатом стулья друг напротив друга. — Тебе нехорошо?

После поразительной близости, которая возникла между ними в консерватории, актриса внезапно почувствовала себя неловко в его присутствии.

— Возможно, нам не стоило сюда приходить.

— Разве ты не рада нашей встрече?

— Очень рада. Вот только…

— Только что?

— Сам знаешь.

Зеринг подался вперед:

— Не обращай на них внимания. Эти люди не имеют к нам никакого отношения, как и мы к ним.

Его взгляд был способен стереть все дурные предчувствия и опасения Арлетти. Или почти все.

— Я для них нечто вроде символа.

— Символа прекрасной Франции?

— Я не настолько самонадеянна. Но кое-что все же значу. И публике не нравится видеть меня…

— Со мной, — тихо произнес Ганс-Юрген, закончив фразу за нее.

— С представителем оккупационных войск. — Актриса улыбнулась. — Который к тому же красив как бог.

— Ты хотела сказать, как дьявол.

— Между богом и дьяволом не такая уж большая разница. Но остроконечные уши определенно указывают на принадлежность к дьявольскому лагерю.

— Пусть на нас глазеют сколько угодно. Мне ничто не испортит этот вечер.

— Мне тоже. Приятно показаться в обществе с обладателем таких ушей. Жози говорит, что тебя надо воспринимать как Юлия Цезаря, явившегося приобщить к цивилизации галльских варваров.

— По-моему, все обстоит как раз наоборот. Я явился, чтобы ты приобщила меня к цивилизации.

Официант подал меню, и они выбрали шатобриан и «Сент-Эмильон» 1900 года.

— Как жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах, — заметил Зеринг, когда они сделали заказ. — Мне отвратительна эта война. Да и все войны. Я достаточно насмотрелся на сражения в Испании.

Взгляд Арлетти скользнул по ленточкам за участие в операциях на кителе Зеринга и по ордену Железного Креста.

— Ты был в Испании?

— Да, в составе легиона «Кондор» [38] .

Это название повсюду сеяло ужас.

— И повинен в тех зверствах?

— Зверства там были повсюду.

— Но ты в них не участвовал?

— Участвовал. Не могу сказать, что на моих руках нет крови невинных.

Арлетти посмотрела ему в глаза:

— Но ведь ты нацист?

— Да, я вступил в партию в тридцать восьмом. Поздновато, чтобы сделать карьеру, но как раз вовремя, чтобы принять участие в войне. Отец давно меня подбивал, и надо было его послушать. Он очень мудрый человек, многого добившийся на дипломатическом поприще.

Арлетти переплела пальцы и оперлась о них подбородком.

— Расскажи о себе.

— Тебя ждет история разочарований, — предупредил Зеринг. — В молодости я решил искать удачи в Южной Америке. Но, увы, не проявил никаких талантов в бизнесе и уехал оттуда беднее, чем прибыл. Потом мне доверили представлять Германию на берлинских Олимпийских играх тридцать шестого года в конных видах спорта, но прямо накануне я самым глупым образом сломал руку. Поэтому пришлось только смотреть с трибуны, как наша команда легко собирает все золотые медали. Я писал стихи, но ни один издатель не согласился их публиковать. Смирившись, я решил остановиться на юриспруденции.

— Ты специально рисуешь себя трагическим героем, чтобы я прониклась к тебе сочувствием?

Ганс-Юрген расцвел в замечательной улыбке, демонстрируя идеальные зубы:

— Ты слишком умна для этого.

— А теперь расскажи, как все было на самом деле.

— В смысле, все остальное, кроме неудач? Ну что же, я родился в Стамбуле, где служил мой отец. Получил хорошее классическое образование и, помимо глупейших приключений, занимался изучением права в Берлине, Лейпциге, Гренобле, Клермон-Ферране, Париже и Лондоне. Говорю на английском, испанском и французском, ну и на довольно приличном немецком. В тридцать седьмом от скуки вступил в люфтваффе, и в ходе Испанской войны мне повезло привлечь внимание Германа Геринга. Благодаря ему я дослужился до звания майора, чем сейчас и пользуюсь.

— Так ты тот самый арийский сверхчеловек, о котором мы все столько слышали. — Арлетти шутила лишь наполовину. — Причем тебе едва исполнилось тридцать.

— Мне тридцать два.

— А знаешь, сколько мне лет?

— Надеюсь, для тебя это не имеет значения, потому что мне совершенно не важен твой возраст. — Зеринг впился в нее взглядом. — Ты величайшая актриса столетия. И я у твоих ног.

— Надеюсь, ты собираешься подняться чуть выше.

На мгновение глаза у немца расширились, но потом он расхохотался.