— Сию секунду пришлю вам шампанское, — шепнул Фрэнк. — За счет заведения, разумеется. — И бистро удалился.

Арлетти оглядела напряженное лицо подруги, прекрасно осознавая, что за ними теперь следит весь бар.

— Ты плохо выглядишь, — тихо сказала она.

— Спрашиваю тебя последний раз: это правда?

— Да, правда.

Арлетти заметила, как вытянулось лицо у Антуанетты. Герцогиня сорвала одну из своих коричневых перчаток и подняла руку, чтобы отвесить актрисе пощечину. Но та не стала уворачиваться или пытаться защитить себя, а продолжала спокойно смотреть ей в глаза.

Тогда Антуанетта бросила перчатку на стол и заплакала.

— Как ты посмела?!

— У меня не было особого выбора, — пожала плечами Арлетти. — Я влюбилась.

— Влюбилась? В мужчину, да еще и младше тебя на десять лет? В нацистского офицера?

— Похоже на то.

— Ты предала не только меня, ты предала свою страну!

— Я и раньше не блистала патриотизмом. Ты же сама как-то сказала, что женщины моего класса не имеют четких представлений о морали, в отличие от таких, как ты.

— А представления о верности у тебя есть?

— По-моему, верность переоценивают. Обычно о ней вспоминают, когда требуют поставить чужие интересы превыше собственных. Верная собака, верный работник, верная жена, верная француженка. Я не подхожу ни под одно из этих определений.

— Господи! Похоже, я и не знала, какая ты на самом деле!

— Может, и не знала.

Один из официантов в белом сюртуке принес Антуанетте бокал шампанского, который та опрокинула одним махом. Когда официант очистил пепельницу и удалился, Арлетти продолжила:

— Я люблю тебя, Антуанетта, но ты мною не владеешь. Я не твоя собственность. И позволь тебе напомнить, что ты оставила меня еще до того, как я оставила тебя.

— Я оставила тебя, чтобы сражаться в рядах Сопротивления! — воскликнула Антуанетта.

— Ради бога, говори тише, — оборвала ее Арлетти. — Если не хочешь оказаться в застенках гестапо.

— Ты уже меня уничтожила, и мне нет дела до того, что со мной будет дальше.

— В любом случае, сейчас уже поздно сопротивляться. Если бы вы не пустили сюда немцев, мне не с кем было бы спать.

— Это твое оправдание?

— Мне не нужны оправдания, дорогая. — Арлетти взяла со стола серебристый сифон и добавила содовой себе в коктейль. — Однажды воскресеным днем в Курбевуа я вышла из церкви в слезах. Мне было двенадцать, и на исповеди падре задавал мне разные вопросы. Он хотел знать, забавлялась ли я с собой, снимала ли трусики перед мальчиком и тому подобное. Мой отец пришел в ярость. Он прибежал в церковь и выволок падре из исповедальни, вопя ему прямо в лицо, что свернет ему шею, если тот еще раз полезет к дочери с такими вопросами. А падре, маленький рыжий человечек, скулил и вилял хвостом точь-в точь как пес. — Арлетти покачала в бокале напиток. — В тот день я узнала, что священник — всего лишь человек со своими грязными мыслишками. И Бог ничем не лучше.

— Ты отвратительна!

— Я честна, — пожала плечами Арлетти. — Церковь, правительство, государство — сплошь мошенники. Вся Франция раздвигает ноги перед немцами. Я хотя бы получаю удовольствие. И я рада, что ты не ударила меня по лицу: синяк под глазом испортил бы мне вечер. — Она взглянула поверх плеча Антуанетты. — Кстати, у тебя есть шанс познакомиться с моим нацистом. Он как раз сюда идет.

Антуанетта рывком развернулась. Сегодня вечером Зеринг был не в мундире, а в вечернем костюме, идеально подходящем к ситуации. Молодой офицер выглядел невообразимо роскошно — во всяком случае, по мнению Арлетти, — хоть и слегка хмурился, подходя к их столику.

— Антуанетта, позволь представить тебе Ганса-Юргена Зеринга. Но я зову его Фавном, потому что нашла его блуждающим по лесу, после того как его бросила мать. Поэтому я вылизала его с ног до головы и привела домой. Фавн, это моя подруга, Антуанетта д’Аркур.

Зеринг церемонно поклонился, но садиться не стал. Антуанетта уставилась на него; лицо герцогини исказила гримаса ненависти пополам с восхищением.

— Вижу, что соперничать бесполезно, — пробормотала она.

— Между друзьями не бывает соперничества, — возразила Арлетти.

Но Антуанетта уже была на ногах.

— Желаю вам насладиться друг другом, — язвительно бросила она и выскочила из бара.

Зеринг задумчиво проводил ее взглядом.

— Я еще у дверей догадался, кто она такая, — признался он. — Наверное, надо было повернуться и выйти.

— Разрыв был неизбежен, — пожала плечами Арлетти. — И он случился. Со временем она смирится.

— Сомневаюсь. — Зеринг сел. — Она питает к тебе настоящую страсть.

— А я питаю настоящую страсть к тебе.