— Есть еще новости?

— Да, — нехотя кивнула девушка. — Мари-Франс увольняется. Больше не может работать с нацистами. Возможно, я получу ее место.

— Экономки? — Джек в задумчивости покачал головой. — Это отразится на твоем доступе к информации?

— Может быть. Я больше не буду убирать в номерах и менять постельное белье. Но у меня появятся основания входить в любой номер в любое время. Экономки должны проверять состояние комнат после уборки, приносить свежие цветы, наполнять бар напитками и так далее. Мне дадут связку ключей от номеров, и я смогу бывать почти всюду. И не придется спешить: я смогу выбрать время и зайти в комнату в отсутствие постояльца.

— То есть ты окажешься в лучшем положении?

— Я же сказала, пока ничего не решено.

— Ладно. — Он глянул на часы. — Уже поздно. Я заночую здесь. Возражения есть?

— Ты сам сказал, что мои желания не имеют значения.

Джек молча пожал плечами и стал готовиться ко сну. Оливия наблюдала за тем, как он разделся до пояса и умылся в раковине в углу комнаты. Американец обладал сухим, но сильным телом, с широким плечами и гибкой талией. Легко было представить, как он из охотничьего ружья убивает оленя с той же бесстрастностью, с какой говорил об устранении Хайке Шваб.

Однако рядом с ним по необъяснимой причине было спокойно. Мысль о том, что Джек готов убить ради ее защиты, дарила ощущение безопасности. Оливии подумалось, что похожие чувства у нее возникали в детстве, в Линдстреме, где на ферме держали собак. Крупные свирепые звери с острыми клыками, потомки волкодавов, прибывших с первыми эмигрантами из Швеции, были не очень-то домашними, но девочка знала, что псы никого к ней не подпустят.

Пока гость Оливии мылся и вытирался ее полотенцем — разумеется, даже не спросив разрешения, — она переоделась в пижаму и легла в кровать. Джек был первым и единственным мужчиной, поцеловавшим ее после смерти Фабриса, а теперь станет первым и единственным, с кем она разделит постель. В этом девушке виделась горькая шутка судьбы.

Он выключил свет и подошел к кровати.

— Двигайся, селянка.

— Сам двигайся, дурень.

Вместо ответа он бесцеремонно перекатил ее к стене и занял место между ней и остальным миром. Оливия услышала, как скрипят пружины, прогибаясь под его весом.

— Ты прямо как огромный пес, — раздраженно бросила она.

— А ты тогда кто такая? — не остался он в долгу.

Она молча лежала в темноте, глядя в стену и стараясь не касаться соседа. Голова разрывалась на части от мыслей. Наконец девушка тихо попросила:

— Пожалуйста, не трогай Хайке.

— Я не могу позволить тебе рисковать, — возразил Джек. — Не надо жалеть ее потому, что она призналась тебе в любви. Она любит тебя не больше, чем свинья любит яблоки, и может сожрать тебя целиком.

— Она ведь женщина.

— Да, но опасная женщина.

Оливия немного помолчала, а потом призналась:

— Я думала, ты посмеешься надо мной, если я об этом расскажу.

— Почему?

— Не верила, что воспримешь происшествие всерьез. Раньше я и не знала, что женщины способны на такое.

— На такое способен кто угодно, если идет на поводу у собственных желаний. Разве не с этим мы сейчас боремся?

— Наверное, с этим. Только я не хочу, чтобы Хайке убили.

— Давай пока не будем о ней думать. — Джек просунул сильную руку ей под плечи и перекатил девушку к себе, мягко прижав к груди. — Кстати, о твоих картинах я говорил совершенно серьезно. У тебя и правда есть дар. Когда война закончится, возвращайся к рисованию. И на этот раз у тебя все получится.

Его собственническое поведение поначалу заставило девушку напрячься, но потом стало ясно, что это не прелюдия: Джек всего лишь хотел ее утешить. И Оливия постепенно расслабилась. Ей было удивительно спокойно в его объятиях. Она чувствовала, как ровно бьется его сердце у нее под щекой, как тепло и сила Джека окутывают ее, отделяя от всего мира. Вскоре Оливия погрузилась в странное забвение, где не было мыслей, и крепко заснула.

На следующее утро у них почти не было времени для разговоров, хотя Оливия твердо настроилась еще раз обсудить судьбу Хайке. Была середина лета, и солнце, яркое и горячее, уже стояло высоко. Они торопливо собрались, разделив на двоих чашку эрзац-кофе. Джек ушел первым, коротко попрощавшись. Близость, возникшая между ними ночью, исчезла, и Оливия со смешанными чувствами наблюдала через окно, как американец шагает вниз по улице с рюкзаком за плечами. Вскоре он смешался с другими мужчинами, которые торопились на работу, грохоча по мостовой башмаками сабо с деревянной подошвой.

Еще вчера девушка считала Джека неизбежным атрибутом военного времени наподобие мешков с песком, которые теперь лежали вокруг каждого общественного здания, или постов с немецкими солдатами, каждый день проверяющими документы. Он всего лишь помогал ей бороться с нацистами. Но теперь, проведя с ним ночь, пусть даже самым невинным образом, она начала задумываться о других, более личных вопросах. Как его зовут на самом деле? На кого он работает? Куда уходит, закончив опрыскивать виноградники и обучать ее вскрывать замки?