Оливия посмотрела на имя, вырезанное на мраморе, который уже начал покрываться копотью, и пообещала себе в следующий раз прихватить щетку, чтобы отчистить плиту.

Глядя на могилу, она думала о прерванной молодой жизни, о детях, которые могли бы у них родиться, о семейной жизни и обо всех радостях, которые ждали их с Фабрисом.

— Прости меня, — прошептала она. Девушка и сама не знала, за что просит прощения. То ли за то, что не пришла в прошлое воскресенье, то ли за черные разводы на мраморе, то ли за сегодняшний нечаянный поцелуй, то ли за то, что Фабрис умер, а она осталась жива.

Оливия ничего не рассказывала Мари-Франс о фотоаппарате и встречах с Джеком. Бедной женщине и так было тяжело, не хотелось добавлять ей лишних переживаний.

Девушка поцеловала пальцы и приложила их к надгробию, собираясь уходить. Ее старый учитель, Ласло Вайс, жил недалеко отсюда, и у нее как раз осталось время, чтобы зайти к нему по дороге домой.

Рю Лепик так и не убрали, и морковная ботва и капустные листья по-прежнему напоминали об овощном рынке. Старики собирали то, что еще годилось в пишу, хотя Оливия прекрасно понимала: цель этих людей — отнюдь не навести порядок. В Париже был голод.

Девушка позвонила в дверь. Ей пришлось долго ждать, прежде чем послышался шорох и шарканье, и наконец за смотровой решеткой показалось лицо Ласло. Глаза старого венгра ожили, как только он ее узнал. Когда дверь открылась, девушка увидела, как высох и сгорбился мэтр.

— Последнее время я нечасто выхожу на улицу, — признался он. — Там небезопасно: и бандиты, и немцы.

— У вас есть еда?

— Мне повезло: у меня есть соседи, которые покупают мне продукты, и еще одна девушка, которая приходит делать уборку и приносит яйца со своей домашней фермы. — Но выглядел старик жалким и запущенным.

— Немцы вас не беспокоят? — спросила Оливия.

— Они заходили и записали мое имя; правда, их больше интересовали трудоспособные мужчины. Меня они сочли нетрудоспособным, и я не стал возражать. А потом они любезно сообщили, что мои картины — дегенеративное искусство. — Он грустно улыбнулся. — Я же принял эти слова как лучшую из похвал. Вот только, боюсь, нацисты сюда еще вернутся. — Он вытащил из папки желтый листок и протянул Оливии: — Я их собираю.

На странице было напечатано нечто вроде комикса под заглавием: «Раковая болезнь, пожирающая Францию». Он начинался с изображения крючконосых евреев, захватывающих страну, радостно набивающих карманы деньгами и разжигающих войны в собственных интересах. Дальше богатые евреи соблазняли жен ушедших на войну солдат, а заканчивалась история изгнанием евреев и картинкой с благодарными французами, пожимающими руку немецким солдатам.

— Сочувствую, — сказала Оливия, возвращая страницу старику, — Это омерзительно.

— Листовки бывают разные, — добавил Ласло, пряча бумагу в папку, где уже лежала целая коллекция. — И рисунки вполне выразительные, ты не находишь? Их сделал художник, такой же, как ты и я.

— Оккупация не будет продолжаться вечно.

— Но мне не суждено увидеть ее окончание, — Он положил дрожащую руку девушке на плечо. — Я уже смирился. Но ты, Оливия, ты должна уехать, причем сейчас же. Здесь тебя больше ничто не держит. Фабрис мертв. Прости, что я не воспользовался приличествующими случаю эвфемизмами.

— Не нужно никаких эвфемизмов. Я только что была на его могиле.

— Будь он жив, сам велел бы тебе бежать отсюда. Твоя страна скоро может вступить в войну против Германии. Что ты тогда будешь делать?

— Бороться, — тихо ответила Оливия. — Как борюсь уже сейчас. И я не собираюсь никуда бежать.

Близился комендантский час, и ей было пора идти. Она тихо положила деньги на столик, где мэтр их обязательно увидит. Обняв старика на прощание, девушка почувствовала, как он исхудал: кожа да кости. Когда она уходила, Вайс перебирал листовки с антисемитской пропагандой, словно ища там ответ на какой-то важный вопрос.

Девушка выскочила на рю Лепик и побежала к Монмартру.

Арлетти не столько услышала, сколько кожей ощутила молчание, накрывшее зал, едва они вошли в ресторан отеля «Ритц».

Она привыкла к тому, что ее везде узнают, но теперь впечатление было другим. Стоило им с Зерингом появиться, воцарялось мертвое молчание. Люди прерывали разговоры и оборачивались, чтобы посмотреть на актрису и на человека в форме рядом с ней, а потом начинали шептаться.

И дело не в том, что в ресторане не было француженок рядом с мужчинами в немецкой военной форме. Один из самых больших столов как раз занимали три такие пары, которые уже достаточно угостились шампанским и оглушительно хохотали. При виде молодых красавиц рядом с пожилыми обрюзгшими нацистами публика привычно пожимала плечами.

Однако Арлетти знала, что ее судят по-другому и появления с Зерингом ей не простят. Стенки сияющего кокона ее счастья задрожали, и она кожей ощутила прикосновение холода.