Миссис Амина, естественно, не посещала старый чулан для хранения с тех пор, как он был передан прислуге, но Ализе часто задавалась вопросом, что могла бы сказать экономка, увидев это пространство теперь, ибо комната была неузнаваема. Но, опять же, Ализе давно научилась быть находчивой.

Она сняла сноду, разматывая нежный лист тюля с вокруг глаз. Шёлк требовался всем, кто работал в услужении, маска отмечала её носителя как члена низших классов. Текстиль был предназначен для тяжёлой работы, соткан достаточно свободно, чтобы размыть её черты, не затуманивая необходимое зрение. Ализе выбрала эту профессию с большой предусмотрительностью и цеплялась каждый день за анонимность, которую предоставляла её должность, редко снимая сноду даже вне своей комнаты; ибо хотя большинство людей не понимали странности, которую видели в её глазах, она боялась, что однажды неправильный человек может понять.

Она глубоко вдохнула теперь, прижав кончики пальцев к щекам и вискам, мягко массируя лицо, которое не видела, казалось, годами. У Ализе не было зеркальца, и её случайные взгляды в зеркала в Доме База открывали лишь нижнюю треть её лица: губы, подбородок, шею. В остальном она была безликой служанкой, одной из десятков, и имела лишь смутные воспоминания о том, как выглядела — или о том, что ей когда-то говорили, как она выглядит. Это был шёпот голоса матери в её ухе, ощущение огрубевшей руки отца на её щеке.

Ты лучшая из нас всех, сказал он однажды.

Ализе закрыла свой разум для воспоминания, снимая туфли, ставя сапоги в угол. За годы Ализе собрала достаточно обрезков от старых заказов, чтобы сшить себе стёганое одеяло и подходящую подушку, в настоящее время лежавшие на её матрасе. Её одежду она вешала на старые гвозди, тщательно обмотанные цветной нитью; все остальные личные вещи она разместила внутри ящика из-под яблок, который нашла выброшенным в одном из курятников.

Она теперь скатала чулки и повесила их — чтобы проветрить — на натянутую верёвку. Её платье отправилось на один из цветных крючков, корсет на другой, снода на последний. Всё, чем владела Ализе, всё, к чему она прикасалась, было чистым и упорядоченным, ибо она давно усвоила, что когда дом не найден, его выковывают; действительно, его можно было создать даже из ничего.

Одетая лишь в нижнюю сорочку, она зевнула, зевнула, садясь на свою койку, когда матрас просел, когда она вытаскивала шпильки из волос. День — и её длинные, тяжёлые кудри — обрушились на плечи.

Её мысли начали смазываться.

С большой неохотой она задула свечу, подтянула ноги к груди и повалилась, как плохо сбалансированное насекомое. Нелогичность её фобии была последовательна лишь в том, что приводила её в замешательство, ибо когда она была в постели и её глаза закрыты, Ализе воображала, что может легче победить темноту, и даже дрожа от знакомого озноба, она быстро поддавалась сну. Она потянулась за своим мягким одеялом и натянула его на плечи, пытаясь не думать о том, как ей холодно, пытаясь вообще не думать. Фактически она дрожала так сильно, что едва заметила, когда он сел, его вес прогибая матрас в ногах её кровати.

Ализе подавила крик.

Её глаза распахнулись, уставшие зрачки пытаясь расширить свою апертуру. В панике Ализе ощупала своё одеяло, подушку, свой поношенный матрас. На её кровати никого не было. Никого в её комнате.

Может, ей галлюцинировалось? Она нащупала свою свечу и уронила её, её руки дрожали.

Наверняка, ей это снилось.

Матрас заскрипел — вес сместился — и Ализе испытала настолько яростный страх, что увидела искры. Она оттолкнулась назад, ударившись головой о стену, и каким-то образом боль сфокусировала её панику.

Резкий щелчок, и пламя вспыхнуло между его едва уловимыми пальцами, осветив контуры его лица.

Ализе не смела дышать.

Даже в силуэте она не могла видеть его, не properly, но тогда — не его лицо, а его голос сделали дьявола известным.

Ализе знала это лучше многих.

Редко дьявол представлял себя в некотором подобии плоти; редки были его ясные и запоминающиеся сообщения. Действительно, существо не было столь могущественным, как настаивало его наследие, ибо ему было отказано в праве говорить, как другие, обречённое навеки изъясняться загадками и имеющее разрешение лишь склонять человека к гибели, никогда не приказывать.

Не было обычным, тогда, заявлять о знакомстве с дьяволом, равно как и с каким-либо убеждением человек мог говорить о его методах, ибо присутствие такого зла чаще всего ощущалось лишь через провоцирование ощущений.

Ализе не хотелось быть исключением.

Действительно, с некоторой болью она признавала обстоятельства своего рождения: что дьявол первым предложил поздравления у её колыбели, его нежеланные шифры столь же неотвратимы, как влажность дождя. Родители Ализе пытались, отчаянно, изгнать такого зверя из своего дома, но он возвращался снова и снова, навеки вышивая гобелен её жизни зловещими предчувствиями, в чём, казалось, заключалось обещание разрушения, которого она не могла переиграть.

Даже теперь она чувствовала голос дьявола, чувствовала его как дыхание, выпущенное внутри её тела, выдох против её костей.

Жил-был человек, прошептал он.

«Нет, — она почти закричала, впадая в панику. — Только не ещё одну загадку — пожалуйста —»

Жил-был человек, прошептал он, который нёс змею на каждом плече.

Ализе закрыла уши обеими руками и затрясла головой; ей никогда так сильно не хотелось плакать.

«Пожалуйста, — сказала она, — пожалуйста, не —»

Снова: