— Ты понятия не имеешь, что может случиться зимой. Ни малейшего. Ты опять позволяешь ему манипулировать тобой. Как твой лучший друг, я молча наблюдал, как ты снова и снова ставишь себя на последнее место. Но как мужчина, который тебя любит открыто и вслух, я не могу смотреть, как ты сама себя губишь.

— Я говорю тебе не смотреть. Я говорю тебе уйти.

— Это грёбанная чушь, если ты думаешь, будто можешь решать это за меня!

— Ты как ребёнок в машине, мчащийся к обрыву. Ты знаешь, что он впереди, но отказываешься повернуть или хотя бы остановиться.

— А ты слишком боишься обрыва, чтобы искать другой путь, — бросил я в ответ.

— Ты хоть понимаешь, что бывает, когда прыгаешь с чёртового обрыва? Ты падаешь. Ты умираешь. Разбиваешься о землю.

— А может, ты полетишь. Чёрт возьми, Эйвери, почему тебе так трудно позволить себя любить? Почему ты не можешь просто принять мою любовь?

Она выглядела так, будто я её ударил. Её глаза распахнулись, наполнившись слезами, а мы стояли друг напротив друга, и единственными звуками в комнате были стук моего сердца и гул крови в ушах.

— Я никогда не хотела, чтобы всё закончилось так, — прошептала она.

— Да, ну, я вообще не хотел, чтобы всё закончилось.

— Мне так жаль, — выдохнула она.

— Нам обоим.

Она кивнула и пошла к двери, задержавшись в проёме, чтобы обернуться: — Прощай, Ривер.

Я боролся со всеми своими инстинктами, которые требовали пойти за ней, прижать и поцеловать так, чтобы она поняла, что у нас всё получится. Как бы несовершенны ни были наши обстоятельства, мы были совершенны друг для друга. Но я устал заставлять её видеть возможности. Это был её выбор.

Каждая мышца в моём теле напряглась, когда я произнёс слова, которых она ждала.

— Пока, Эйвери.

Звук закрывающейся двери отразился эхом в каждой клетке моего тела. Только тогда я произнес слова, которые мне нужно было сказать.

— Я люблю тебя.

Будущее, которое я планировал, о котором мечтал, и к которому стремился, развалилось на глазах. Мое сердце разбилось вдребезги вместе со стеклом, которое я бросил в стену, вода стекала по ней и пропитывала краску.

Эйвери

— В больнице я, а выглядишь паршиво ты, — сказал папа, когда я зашла в его палату.

— Оставь её в покое, Джим, — вмешалась тётя Дон с кресла возле его кровати. — Милая, ты в порядке?

— Всё хорошо, — ответила я так же, как говорила три дня подряд с того момента, когда уехала от Ривера.

Я повторяла это всем на работе, когда они спрашивали, почему у меня такие красные глаза. Говорила это Адди, когда она ловила меня на том, что я смотрю в пустоту, думая о нём. Повторяла себе каждый раз, когда чувствовала, что стены рушатся и наружу прорываются эмоции, далекие от всё хорошо.

— Хорошо или нет, выглядишь ты хреново, — повторил папа, с усилием садясь в кровати. — Жаль, что они снизили дозу лекарств.

— Тебе нужно стать самостоятельным, — сказала я. — К тому же, с новой физиотерапией, может, мы сможем постепенно от них отказаться.

— Я не собираюсь ходить к физиотерапевту, — проворчал он.

— Ну да, зачем тебе то, что может помочь? — сорвалась я. — Давай лучше увеличим дозу обезболивающих, чтобы снова оказаться здесь.

— Следи за тоном! — прорычал он. — Твоя мать была бы в ужасе!

Я резко замолчала, чувствуя, как лицо заливает жар. Она умела обращаться с ним куда мягче, чем я когда-либо смогу… и заплатила за это жизнью.

— Джим, — предупредила тётя Дон. — Эйвери не клала тебя в больницу. Ты сам это сделал.

Прежде чем он успел огрызнуться, в палату вошёл врач, чтобы выписать папу. Я уставилась в окно, в сторону дома Ривера, думая, что он сейчас делает, и насколько он всё ещё зол на меня.

Я ошиблась? Я тут же задавила эту мысль, пока она не разорвала меня изнутри. Выбора ведь не было. Я должна была отпустить его, прежде чем мы разрушили бы друг друга.

Слишком поздно.

Я слушала, как врач объясняет тёте инструкции по выписке: какие обезболивающие можно принимать, к какому терапевту нужно обратиться. Хотя эти слова должны были быть адресованы мне — ведь я отвечала за отца. Но он этого не знал. На первый взгляд было логично, что женщина лет пятидесяти заботится о мужчине того же возраста.

А не двадцатипятилетняя девушка.

Чуть больше часа спустя мы устроили папу на диване в гостиной.

— Дай мне пульт, — приказал он, когда тётя пошла за его сумкой в машину.