UR.ANUS
Тень деревьев
вернуться

Аполлинер Гийом
Шрифт:

Франсис Жамм

(1868–1938)

ИЗ КНИГИ «ОТ УТРЕННЕГО БЛАГОВЕСТА ДО ВЕЧЕРНИ»

ПОЛЕЗНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

В марте (знак Овна) начинают сеять Каротель, капусту и пахучий клевер. Боронить кончают и в садах навозом Удобряют землю, подстригают лозы. Для животных зимний корм окончен, в селах Матери прилежно лижут пухлых телок. День на час и пятьдесят минут длиннее, И, когда по вечерам едва темнеет, Козьи пастухи, отставши на опушке, Надувая щеки, что-то трубят в дудки, И овчарка, стадо коз оберегая, Машет поднятым хвостом и громко лает. В марте вербное выходит воскресенье. В детстве мне давали в этот день печенье. Я к вечерне шел послушный, молчаливый… Перед службой мать мне говорила: «У меня на родине цветут оливы… Под оливами Христос тогда молился… И за Ним пришла толпа. В Иерусалиме Люди, плача, повторяли Божье имя, И Его осленок семенил ногами По дороге, густо устланной ветвями. Злые нищие кричали от восторга, Потому что веровали в Бога, Женщины дурные делались другими, Оттого лишь, что Он ехал перед ними… И Его за солнце люди принимали… Он умерших воскрешал… Его распяли…» Тихо плачу я, сжимая зубы, Вспоминая о вечерней службе, Как держал кадильницу я в сельском храме В крестном ходе меж хоругвями, крестами, И как тихо слушал я кюре седого, Говорившего нам о страстях Христовых. Будет хорошо тебе с подругой в марте, На лугу, где вы найдете темные фиалки, Вы в тени увидите барвинок, раньше Цвет его любил Руссо, и одуванчик… Курослепы, лютики, густые кашки, Золотые или белые ромашки. Анемон, жонкильи, снежные нарциссы Вас заставят думать о швейцарских высях! Плющ, полезный для страдавших астмой… Если у подруги тонкие колени, Для твоей любви прекрасен свет весенний. Плечи нежные покажутся светлее, С головы до ног ее простое тело Будет как ручей, разлитый в бедрах, белый. От любви уставши, можно на охоте Несколько бекасов подстрелить в болоте. Друг, от городской работы утомленный, Я зову тебя в приют мой скромный. Мы не будем спорить об искусстве, жизни, Но, взглянув в окно на черный сад, на горы, И на стадо коз, идущих мимо, Ты прочтешь хорошие стихи, в которых Мне расскажешь о своей любимой.

«Он мирно на куске своей земли живет…»

Он мирно на куске своей земли живет, Стрижет кусты и собирает мед. И в винограднике имеет уголок, Чтобы из бочек пробовать бродящий сок. А заяц ест его салат, забравшись в сад, Где в дождь отяжелевшие кусты стоят. Крестьянин с гербовым листом идет к нему, Чтоб разузнать, как деньги получить ему. Ружье он чистит и с служанкой спит. Так жизнь его проходит, он доволен, сыт, Когда-то право он учил… С эпохи той Портрет остался, напомаженный, худой, В дни романической дуэли из-за дам С газетою в руке он прямо смотрит там. Как старики его страдали, наконец Одно письмо от женщины нашел отец. Однажды вечером вернулся он домой С большой копной волос, усталый и худой. Поплакав, он похоронил отца и мать, Которых трогательно любит вспоминать. Он одинок и, как болтают все, Оставит дом свой Дюмерассам иль Кассе; Так проживает он один вблизи дубов, Проводит в кухне ряд осенних вечеров, Где спит собака у его горячих ног, А мухи пачкают беленый потолок. А иногда, проснувшись утром, снова он Пред свыкшейся, служанкой пробует тромбон. Так день за днем, к чему не зная, он живет, Однажды родился он, однажды и умрет.

«Кто-то тащит на убой телят…»

Кто-то тащит на убой телят, И они на улице мычат. Пробуют, веревку теребя, На стене лизать струю дождя. Боже праведный, скажи сейчас, Что прощенье будет и для нас, Что когда-нибудь у райских врат Мы не станем убивать телят, А напротив, изменившись там, Мы цветы привесим к их рогам. Боже, сделай, чтоб они, дрожа, Меньше б чуяли удар ножа.

«Есть здесь старинный дом…»

Есть здесь старинный дом, пустой и мрачный, Как это сердце пасмурными днями, В нем маки под дождем, клонясь и плача, Двор мокрый осыпают лепестками. Когда-то были отперты ворота, Камин топился, заливая светом Экран зеленый, на котором кто-то Изобразить хотел «Зиму и Лето». Докладывали о приезде Парсивалей, Приехавших из города с поклоном, Вдруг становилось шумно в тихой зале, И взрослые встречались церемонно. А в это время маленькие дети Играли в прятки или в зале длинной Разглядывали старые портреты И ракушки смешные на камине. А старики вздыхали над портретом, Какого-то из внуков вспоминая, Что умер он в коллеже ранним летом: «Как форма шла ему», — и мать родная Рассказывала, как он был привязан К родителям, боясь им сделать больно, И бедного ребенка вспомнив сразу, Она в платочек плакала невольно. Теперь и мать забыта, пусто, мрачно, Как в этом сердце пасмурными днями, Как за воротами, где маки, плача, Двор мокрый осыпают лепестками.

«Вот кто славным трудится трудом!..»

Вот кто славным трудится трудом! Тот, кто наливает молоко в кувшин, Тот, кто стережет коров среди долин, Тот, кто жнет усатый и прямой овес, Тот, кто рубит тонкий ствол берез, Тот, кто чинит старый, порванный башмак Пред семьей счастливой и паршивым псом, Мирно задремавшим пред огнем, Тот, кто ткет, чей ночью низкий стук Раздается, точно крик сверчка вокруг, Тот, кто выжимает виноградный сок, Тот, кто сеет в огороде лук, чеснок, Тот, кто собирает яйца кур…

«Это было вечером, оттенок гор…»

Это было вечером, оттенок гор Был как сделанный монахами ликер. И я чувствовал, душа моя идет К воздуху прозрачному, к снегам высот, К быстрым козам, к горцам, к мирным пастухам, К грязным овцам, к лающим на стадо псам, К звуку буксового крепкого рожка, Что вырезывала грубая рука, К сиплым колокольчикам бродячих стад, К домику священника, к толпе ребят, Что за рекрутами следуют хвостом, К водам, к белой рыбке с красным плавником, К храму сельскому с фонтаном перед ним, Где я был ребенком грустным и простым…

«В экипаже ехал я в деревню эту…»

Артуру Жассерио

В экипаже ехал я в деревню эту, Услыхав, что в ней когда-то жили предки. Над полями, где мы тихо проезжали, Грустно голуби тяжелые летали. Старая, давно уставшая кобыла Пыльный экипаж едва-едва тащила, И я думал о наивных предках, Из деревни выезжавших редко, В воскресенье в накрахмаленных рубашках Шедших в церковь бедную меж пашней. Ехал я, чтоб поглядеть на их могилы, Скрытые, наверное, густой крапивой. Я приехал, снял с моих колен собаку, Не хотевшую с коляской расставаться. Башня старая стояла, как когда-то, На часах я увидал двенадцать. Я расспрашивал, но люди, отвечая, Удивлялись: «Это имя… мы не знаем… От одной старушки вы б узнать сумели, Но старуха умерла на той неделе». Я отправился к нотариусу, который Вместо прадеда имел в селе контору, Пробовал расспрашивать кюре седого, Тоже не сумевшего сказать ни слова. На меня глядели домики, в которых Не живет никто, и ветхие заборы, Двери с пылью старой, навсегда нависшей, Точно двери тихих склепов на кладбищах. Я прошел задумавшись, не замечая Новых флагов на торжественной мэрии, Разных глупостей и новостей в селеньи, Надписи «республика» и объявлений. Наконец я подошел к большим воротам; В доме за обвитой розами решеткой, Жило старое и доброе семейство. Старый господин и дама вышли вместе; Очень милая и сгорбленная дама Мне ответила: «Ах, вы один из Жаммов, Да, они когда-то жили в этом месте, Сын нотариуса уехал в путешествие, Мы разрушенным и сгнившим дом купили, Старый дом, в котором ваши предки жили», — И, доставши ржавый ключ из кухни, Повели они меня к большой и прочной Заржавелой двери с ржавым молоточком; Окна грустные навек закрыты были Смертью, временем и многолетней пылью. Я пошел по лестницам червивым, сгнившим В комнаты забытые, где жили мыши, С штукатуркой обветшалой и с сырыми, Низкими перегородками меж ними. Двери в старых комнатах носили траур, Почерневшие, как будто от пожара. Мне показывали комнаты, в которых Жили умершие, «здесь была контора». Я, простившись с милою семьею, Сел в коляску, посеревшую от зноя, Чтоб успеть добраться в городок далекий. И мы ехали на солнечном припеке. Лошадь бедная печально побежала, И собака маленькая задремала, Грустно голуби тяжелые летали Над полями, где мы тихо проезжали.

«Собака в снег пугается идти, и ей…»

Собака в снег пугается идти, и ей Ребята со двора кричат: «Пошла скорей…» На снежной улице не слышно никого. Молочница, идя, трясется для того, Чтоб не упасть. А дома в низком камельке Огонь трещит, свистит и пахнет на руке…

«Я читал романы, сборники стихов…»

Я читал романы, сборники стихов, Писанные умными людьми в Париже. Ах, они не жили у моих ручьев, Где бекас, купаясь, шелестит и брызжет. Пусть они приедут поглядеть дроздов, На пруду опавшие сухие листья, Маленькие двери брошенных домов, Ласковых крестьян и уток серебристых И тогда, с улыбкой трубку закурив, От тоски своей излечатся, наверно, Слушая глухой пронзительный призыв Ястреба, повисшего над ближней фермой.